На полотне был молодой мужчина с жесткими, но не лишенными благородства чертами. Темные волосы, собранные у затылка, пронзительные серые глаза, в которых читалась усталость, но не безнадежность. Каспиан Альтори. Последний страж из рода Поглотителей. Мы были не колдунами и не демонами. Мы были... уборщиками. Санитарами человечества. Наш род заключал с правителями, с целыми городами негласный договор: мы впитываем в себя накапливающийся психоз толпы, коллективный страх, яд черной магии, порождения зла — все то, что могло бы отравить реальность. А они оставляли нас в покое.
Глупцы. Они не понимали, что нельзя вечно черпать воду из отравленного колодца, не отравившись самому.
Помню тот день. Скверна в мире накапливалась веками. Войны, инквизиция, чума... Мой отец, дед, прадед — все они сгорали, пытаясь сдерживать напор. Я был следующим. И последним. Я чувствовал, как чаша переполняется. Но я был молод, полон гордыни и веры в свою силу. Вышел на старую рыночную площадь города, над которым сгустилась маревая пелена отчаяния, страха перед грядущей эпидемией. И я начал Поглощение.
Это было похоже на то, как если бы все небо обрушилось на тебя единым слитком. Не отдельные боли, а целое море агонии. Я чувствовал, как ломаются кости детей, как сходят с ума матери, как старики в бреду проклинают мир. Я вбирал в себя страх смерти, гниение плоти, черную магию знахарок, пытавшихся спасти больных. Это был водоворот, воронка, и я был в ее центре.
И тогда что-то щелкнуло.
Я больше не впитывал, не мог остановиться, стал черной дырой, которая затягивала в себя все подряд. Не только текущую боль, но и старую, вмурованную в камни города, призраков, болтающихся на виселицах на окраине... всё. Я поглотил столько, что перестал чувствовать грань между мной и ими. Их голоса стали моими мыслями. Их страхи — моими инстинктами. Их ненависть — моим дыханием.
Когда я пришел в себя, города не было. Вернее, он был, но как черно-белая фотография. Цвета исчезли. Жизнь исчезла. Все живое в радиусе мили обратилось в пепел. Я стоял в эпицентре, один, и чувствовал, как моя плоть шевелится под одеждой, пытаясь принять формы тех, чьи души я теперь носил в себе.
Я вернулся в поместье. Оно отреагировало на мое состояние первым. Камни почернели, окна перестали пропускать солнечный свет, сад умер в одночасье. Я стал ядром этого проклятия. Дом и я — мы были одним целым. Я излучал боль, а дом ее впитывал, множил и отражал обратно на меня. Замкнутый круг. Ад, сконцентрированный в одной точке.
С тех пор я не старел. Я просто... существовал. Время текло мимо. Мир снаружи менялся, приходили войны, революции, технологический прогресс. До меня доносились лишь отголоски, искаженные призмой моего восприятия. Иногда самые отчаянные или самые глупые, ведомые слухами о «последнем приюте», стучались в мои двери.
Некоторые становились частью коллекции — их страдания пополняли мою сокровищницу. Другие... становились слугами. Тенями. Я разлагал их души и волю, оставляя лишь послушную оболочку, способную приносить тарелки и застилать постели.
Я пытался найти способ все это обратить. Искал в древних фолиантах, что хранились в библиотеке. Но любое знание, любая магия, к которой я прикасался, тут же отравлялись моей сущностью. Заклинания очищения обращались в проклятия, ритуалы изгнания — в призывы еще большей тьмы.
И вот явилась она. Ториэль. Не искательница приключений, не охотница на монстров. Хрупкая, сломленная девушка, которая сама была ходячей раной. Ее дар... он был ключом. Не идеальным, не тем, что отопрет дверь на свободу. Но он мог стать отмычкой к замкам, которые я навесил на себя сам. Она чувствовала боль точечно, могла выделить один голос из хора. Если я когда-то смел все в один котел, то она могла помочь мне разобрать эту кашу по отдельным, более управляемым горшочкам.
Но для этого ей предстояло заглянуть в самую гущу. И я не был уверен, что оттуда она вернется той же.
Я вышел из Сердцевины и очутился в библиотеке. Мои пальцы, больше похожие на когтистые лапы, провели по корешку той самой книги, что когда-то была палачом. Я сосредоточился, позволив его сущности на мгновение проявиться. В воздухе запахло железом и горящей плотью. В ушах пронесся сдавленный хрип.