Я стоял у стены, слушая. Грохот снаружи был уже не просто шумом. Это был звук ломающейся геометрии, рвущейся материи, вопли самих основ Эхо. Чума, порожденная ее милосердием, не просто уничтожала — она переваривала. Превращала упорядоченный хаос нашего мира в первозданный, бесформенный ужас.
— Они… они ненавидят нас, — прошептала Тори, ее голос был хриплым от слез. — После всего, что мы для них сделали…
— Мы дали им то, чего они хотели, — холодно ответил я. — Силу. Свободу от боли. Они просто воспользовались этим. По-своему. Ты ожидала благодарности? Благодарность — удел рабов. А ты сделала их властителями. Властителями их личного ада.
Она сжалась в комок.
— Мы должны были установить больше правил… Больше контроля…
— Слишком поздно. Ты сама преподала им главный урок: любые правила — это цепь. А цепи рвутся.
Внезапно стена напротив нас вздулась. Белая, гладкая поверхность покрылась паутиной черных трещин. Из трещин сочилась черная, маслянистая субстанция. Она не просто текла. Она складывалась в знакомые очертания. В лица. Лица наших первых адептов. Их рты были открыты в беззвучном крике, а глаза пылали зеленоватым огнем чистой, недифференцированной ненависти.
Они нашли нас.
— Владыки! — просипел один из ликов, и его голос был скрежетом тысяч голосов. — Вы подарили нам крылья! Почему же вы прячетесь в этой скорлупе? Выйдите! Летите с нами! В новую реальность! Реальность без границ! Без жалости!
Тори вскрикнула и отползла назад, к Черному Диску.
— Нет… Отстаньте!
— Мы не можем, Сестра! — засмеялся другой лик. Его смех был похож на ломку стекла. — Мы — часть вас! Ваше лучшее творение! Примите нас!
Черная субстанция хлынула в комнату. Она не атаковала. Она предлагала объятие. Ассимиляцию. Она хотела не уничтожить нас, а поглотить. Сделать частью этого нового, ужасного целого.
Я шагнул вперед, поместив себя между Тори и наступающей массой. Моя тень, последние остатки моей силы, сгустилась, пытаясь создать барьер. Но я был слаб. Я отдал слишком много энергии на поддержание ее миссии, на борьбу с последствиями ее «милосердия».
Черная масса ударила в мой барьер. Боль была не физической. Она была экзистенциальной. Ощущением, что тебя стирают. Что твое «я» растворяется в этом океане безумия.
— Каспиан! — крикнула Тори.
Я почувствовал, как ее сознание, слабое, но все еще острое, соединилось с моим. Не в попытке исцелить или контролировать. В отчаянной попытке просто… быть. Держаться вместе.
И в этот миг абсолютной, совместной агонии Черный Диск сзади нас… запел.
Это был не звук. Это была вибрация, исходящая из самого сердца реальности. Низкий, мощный гул, перед которым померк даже рев надвигающейся чумы. Стены Белой Комнаты вспыхнули ослепительной белизной. Черная масса, коснувшаяся моего барьера, отшатнулась с визгом, ее края обуглились и рассыпались.
Лики на стене исказились в гримасе боли и ярости.
— НЕТ! — заревело хором. — Вы не можете отвергнуть нас! Мы — ваше будущее!
Но Диск пел громче. Его песня была песней о чистоте. О пустоте. О состоянии до боли, до страсти, до самой мысли. О состоянии, в котором я пребывал веками до встречи с Тори.
И я понял. Это был не щит. Это был выход. Последний выход.
Я обернулся к Тори. Ее глаза были полны слез, но в них также читалось понимание.
— Мы не можем остаться, — сказал я.
— Но куда? — ее голос дрожал. — Они везде!
— Не везде, — я посмотрел на Черный Диск. — Только не там.
Понятие медленно проступило в ее сознании, как сквозь густой туман.
Бежать не в другую точку пространства. Бежать из реальности как таковой. Вернуться в небытие. В то состояние, из которого она когда-то вытащила меня.
— Нет… — прошептала она. — Я не могу… Я не хочу забыть… нас…
— Это не забвение, — сказал я, и в моем голосе впервые за долгое время прозвучала нежность. — Это… сохранение. Как те сны в сосудах. Мы законсервируем себя. Нашу связь. Нашу боль. Нашу любовь. Все, что мы есть. Пока этот шторм не утихнет. Если он вообще утихнет.
Стена снова задрожала. Трещины стали шире. Лики проступали яснее, их ненависть была почти осязаемой.