Пора.
Медленно, с невероятным усилием, мы начали разворачиваться. Наш клубок, наша законсервированная сущность, начал раскручиваться. Это было похоже на рождение галактики в обратном порядке — из точки сингулярности вновь проступали два отдельных сознания, все еще переплетенные, но вновь обретшие свои границы.
Первым вернулось чувство пространства. Мы все еще были в Белой Комнате. Свет, исходящий от стен, был тем же, но теперь он казался тусклым, выцветшим, как воспоминание о свете.
Затем вернулось ощущение тела. Вернее, его подобия. Я снова ощутил себя сгустком тени, но тени истощенной, прозрачной. Я посмотрел на Тори. Она стояла на коленях, ее физическая форма была такой же бледной, почти призрачной. Узоры на ее коже едва светились.
Мы были тенями самих себя. Призраками, вернувшимися на пепелище.
Я сделал шаг. Ноги, вернее, то, что их заменяло, едва держали меня. Тори попыталась подняться, но ее колени подкосились. Я подхватил ее. Ее прикосновение было легким, как паутина.
Мы молча смотрели на дверь. Вернее, на то место, где она должна была быть. Стена была гладкой и белой.
— Они… ушли? — ее голос был хриплым шепотом, непривычным после долгой немоты.
— Нет, — ответил я, прислушиваясь к тишине. — Они никуда не ушли. Они просто… кончились.
Я сосредоточился и приказал стене открыться. Последовала не мгновенная трансформация, а медленный, мучительный скрип. Камень сопротивлялся, словно он был жив и слишком слаб, чтобы двигаться. Наконец, проем появился.
Мы вышли в коридор.
То, что мы увидели, нельзя было назвать разрухой. Это было нечто худшее. Распад.
Стены не были разворочены. Они были… изъедены. Покрыты черными, язвенными струпьями, которые медленно шевелились, источая запах гниения и остывшего пепла. Мерцающие узоры, когда-то бывшие нервной системой Эхо, были мертвы. От них остались лишь блеклые, обугленные следы. Воздух был тяжелым и спертым, лишенным энергии, почти безжизненным.
Мы пошли дальше. Бальный зал. Наше святилище. Витражи были разбиты, но не осколками, а словно расплавились, превратившись в черные, стекловидные подтеки на стенах. Пол был усыпан серой, мелкой пылью — останками тех, кто не сумел пережить финальную фазу каннибализма.
Ничего не двигалось. Ни теней-слуг, ни призраков, ни шепота. Только тихий, едва уловимый скрип — звук огромного организма, медленно остывающего после лихорадки.
Мы дошли до «Мастерской».
Там, где когда-то бушевал эпицентр чумы, теперь была лишь воронка. Глубокая, черная яма, уходящая в самые низы Эхо. От нее пахло пустотой. Абсолютной, окончательной пустотой.
Тори стояла на краю, глядя вниз. На ее лице не было ни торжества, ни горя. Было опустошение.
— Все… ради этого? — прошептала она. — Вся наша сила… вся наша философия… чтобы превратиться в это?
— Они достигли предела, — сказал я. — Боли без формы. Силы без цели. Это естественный конец.
Мы бродили по руинам еще несколько часов, или дней — время здесь все еще текло странно. Мы не нашли ни одного выжившего адепта. Чума пожирала до последнего. Мы нашли лишь следы — обугленные сгустки когда-то могущественной воли, теперь бессмысленные и немые.
Наконец, мы вернулись в Белую Комнату. Она была единственным местом, где воздух оставался чистым, а реальность — стабильной.
Я закрыл проем в стене. Скрип был тише на этот раз.
Мы остались одни. В выжженном, мертвом мире, который когда-то был нашим домом.
Тори сидела на полу, обхватив колени. Я стоял, глядя на Черный Диск.
— Что теперь? — спросила она, и в ее голосе звучала бесконечная усталость. — Мы отстроим все заново?
— Нет, — ответил я. — Эхо, каким мы его знали, мертво. Его душа сгорела. Мы можем восстановить камни. Может быть, даже оживить некоторые процессы. Но это будет уже не тот дом. Это будет склеп. Памятник нашей ошибке.
— Тогда зачем мы вернулись?
Я повернулся к ней.
— Мы вернулись не для того, чтобы править. Мы вернулись, потому что наша работа не закончена. Мы — хранители. А что остается хранителю, когда его храм разрушен?