«Еще... еще...» — просипел он у меня в голове.
— Молчи, — мысленно приказал я, и голос умолк, подавленный весом других тысяч.
Я был не монстром. Я был свалкой. И теперь у меня появился помощник, который рисковал заблудиться в моих отходах и никогда не найти дорогу назад.
Я чувствовал, как она идет по коридору, ее шаги робки, но решительны. Ее аура, такая пестрая от чужих страданий, колебалась, словно пламя на ветру. Страх. Любопытство. Жажда покоя. Слабая, едва теплящаяся искра надежды.
Я погасил в камине туман, превратив его в угли, испускающие багровое свечение. Пусть видит, в какое пекло она ступает. Пусть знает, с кем имеет дело.
Дверь скрипнула. Она стояла на пороге, в том самом черном платье, что сделало ее похожей на юную вдову. Ее глаза, огромные и темные, смотрели на меня без восторга, но и без отвращения. С принятием.
— Я готова, — сказала она.
Я показал на стул напротив.
— Нет, — тихо ответил я. — Ты не готова. Но это не имеет значения. Садись, Ториэль. Сегодня мы начнем с малого. С одного голоса. Выбери любой.
Я жестом указал на полки, где томились души, и книги зашевелились, издавая тихий, голодный стон.
Глава 5.
ТОРИ
«Выбери любой». Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Он сидел в кресле, напоминая скульптуру из теней и угрозы, а я должна была выбрать, с чьей личной трагедией мне предстоит столкнуться лицом к лицу. Это было похоже на выбор орудия для собственной пытки.
Полки шептали, нашептывали, звали. Одни голоса были тонкими и плачущими, другие — сиплыми, полными ненависти. Я закрыла глаза, отключив зрение, и позволила своему дару вести меня. Я искала не самую громкую, а... самую одинокую. Ту, что тонула в общем хоре.
И я нашла ее. Тихий, почти детский стон, затерянный где-то между воплями маньяка и рыданиями отвергнутой женщины. Я подошла к полке и протянула руку, не глядя. Пальцы сами нашли маленький, истончившийся томик в потертом кожаном переплете. Он был холодным и влажным на ощупь, будто от слез.
— Эту, — прошептала я, возвращаясь к креслу и садясь на его край.
Каспиан кивнул, почти одобрительно.
— Лина. Девочка-служанка. Упала с лестницы в северном крыле. Пролежала с переломом позвоночника три дня, прежде чем ее нашли. Умерла от жажды и страха в полном одиночестве.
Я прижала книгу к груди, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Небольшая трагедия на фоне других. Но именно ее простота делала ее ужасной.
— Что мне делать? — спросила я.
— Открой. Прикоснись. И не сопротивляйся. Позволь ее памяти стать твоей. Твоя задача — не просто почувствовать ее боль, а.. отделить ее от меня. Провести границу. Сделать ее снова чужой. Ты фильтр. Ты впитаешь в себя чистую, неразбавленную эссенцию ее страдания, а я.. я попытаюсь отпустить ее тень.
Звучало безумно. Опасно. Но иного пути не было.
Я сделала глубокий вдох и открыла книгу. Страницы были пусты. Ни букв, ни нот. Только пожелтевшая бумага. Но стоило мне положить ладонь на разворот, как комната исчезла.
Боль. Острая, жгучая, разрывающая спину пополам. Темнота. Абсолютная, густая, пахнущая пылью и мышиным пометом. Жажда. Сухость во рту, язык, прилипший к нёбу. И страх. Пронизывающий, животный страх. Шаги над головой. Голоса. Они были так близко! Почему никто не слышит? Почему не приходят?
«Мама...» — мысль, обрывающаяся на полуслове. «Я здесь... я здесь...»
Я почувствовала, как по моему лицу текут слезы. Это были не мои слезы. Это были слезы Лины. Я была ею. Я лежала в темноте, не в силах пошевелиться, и мое тело горело огнем, а мир сужался до размеров кладовки под лестницей. Я слышала, как в доме живут своей жизнью, смеются, а я умираю в одиночестве.
Это было не эмпатическое ощущение. Это было полное слияние. Ее отчаяние стало моим. Ее уверенность в том, что ее бросили, что она никому не нужна, отозвалась во мне такой знакомой нотой, что я едва не закричала.
И сквозь этот вихрь я почувствовала его. Каспиана. Он был везде. Его присутствие было тем клеем, который удерживал эту боль в вечном настоящем. Это была не просто память, а незаживающая рана, и он был ее краями. Я почувствовала, как его собственная, гораздо более древняя тоска смешалась с горем Лины, усиливая его, делая бесконечным.