Первым признаком был не звук, а его отсутствие. Исчезло тихое, едва уловимое дыхание самого Эхо. Воздух застыл, став тяжелым и безжизненным, как в гробнице. Свет, что лился с потолка, не померк — он стал плоским, лишенным глубины, как раскрашенный картон.
Тори вздрогнула и открыла глаза.
— Что-то… не так.
Я уже чувствовал это. Наша новая, «принятая» реальность была хрупкой, как мыльный пузырь. И что-то начало давить на нее извне. Нет, не извне. Изнутри. Из самой ее основы.
Стена напротив нас потемнела. Не потускнела, а будто в нее влили чернила. Затем эта чернота начала вытекать. Она не растекалась по полу, а стекала вниз, как густая, маслянистая жидкость, и собиралась в центре зала в бесформенную, колышущуюся лужу. От нее не исходило ни угрозы, ни боли, ни ненависти. Только одно — всепоглощающий, безразличный голод.
Это не была Чума. Та была активной, яростной, стремящейся к ассимиляции. Это было нечто иное. Пассивное. Фундаментальное. Голод самой Пустоты, которую мы так легкомысленно приняли как данность.
Лужа медленно поднялась, сформировав нечто, напоминающее гигантскую, слепую амебу. У нее не было глаз, рта, органов. Только гладкая, черная поверхность, обращенная к нам. И она начала… пожирать.
Не нас. Реальность вокруг нас.
Край ковра рядом с ней просто исчез. Не сгорел, не распался. Его не стало. Стул, стоявший слишком близко, растворился в черной массе беззвучно, не оставив и пыли. Амеба не поглощала материю. Она поглощала сам факт ее существования. Смысл. Форму.
«Оно… стирает», — мысль Тори была полна леденящего ужаса. «Оно возвращает все в состояние до творения.»
Мы вскочили с кресел. Наша сила, наше принятие, наша философия — все это было бесполезно. Нельзя договориться с пустотой. Нельзя принять голод, который стремится уничтожить саму возможность принятия.
Я бросил в амебу сгусток сконцентрированной тени. Он не отскочил и не был поглощен. Он просто перестал существовать в момент контакта. Моя атака не была отражена или нейтрализована. Ее не было.
Тори вскрикнула и отшатнулась. Амеба, не обращая на нас внимания, медленно поползла к стене. Там, где она касалась камня, оставалась лишь идеальная, математическая пустота. Не дыра. Отсутствие всего.
— Мы не можем с ней бороться! — в голосе Тори слышалась паника. — Она не враг! Она… явление! Как гравитация или энтропия!
И она была права. Это был не враг. Это был финальный этап распада. Распада не Эхо, а всей той реальности, что Петля для нас создала. Мы так гордились своим «принятием», а оно оказалось ключом, открывающим дверь в абсолютное ничто.
Амеба медленно, неумолимо пожирала зал. Пропала стена с аркой. Исчез кусок потолка. Мы отступали к выходу, но понимали — бежать некуда. Этот голод был повсюду. Он был конечным состоянием всех вещей в этом карманном измерении.
— Петля… она не проверяет нас больше, — проговорил я, осознавая страшную истину. — Она завершает цикл. Мы прошли все стадии. Боль. Творение. Веру. Падение. Принятие. Теперь наступает финал. Небытие.
— Нет! — Тори схватила меня за руку. Ее пальцы впились в мою тень с отчаянной силой. — Мы не можем просто позволить ей стереть нас! После всего! Мы… мы заслужили большего!
— Что именно? — мой голос прозвучал спокойно, и эта невозмутимость была страшнее любого крика. — Вечной жизни в бутафорском раю? Мы уже пробовали это. Это привело нас сюда. Петля логична. Она дает опыт, а затем — утилизацию.
Амеба наполовину поглотила зал. До нас оставалось несколько метров. Воздух стал разреженным, ибо сама его концепция исчезала.
Тори смотрела на надвигающуюся пустоту, и я видел, как в ее глазах гаснет последняя надежда.
И тогда, в этом финальном, отчаянном миге, с ней произошло нечто.
Ее дар, ее проклятая эмпатия, всегда направленный на боль и страх, вдруг… развернулся. Он устремился не на амебу — там не было ничего, что можно было бы почувствовать. Он устремился на меня. Не на мою боль. На мою… устойчивость. На ту самую древнюю, несгибаемую волю к существованию, что позволила мне веками выдерживать бремя Поглотителя.
И она не просто почувствовала ее. Она… скопировала.