— Они... не настоящие, — прошептала Тори, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на боль. — Это пародия. Эхо нашего же греха.
Я рыкнул и выпустил свою тень. Она набросилась на первого призрачного адепта, разорвав его в клочья мерцающей энергии. Но на его месте из серой мглы возникли двое других. Их атаки были просты — удары когтистыми руками, потоки ментальной боли, — но их было много. Бесконечно много.
Это была не битва на выживание. Это была утилизация.
Я отбивался, чувствуя, как моя ярость, моя сама суть, упирается в тупик. Я мог поглощать их, но их сущность была отравлена, это был чистейший вирус. Поглотить его — значит заразить самого себя.
Тори не двигалась. Она смотрела на наступающие призрачные орды, и по ее лицу текли слезы. Но это были не слезы страха. Это были слезы скорби. Скорби по тем, чьи образы были так осквернены. Скорби по той красоте и ужасу, что она когда-то могла творить, и что теперь было обращено против них в виде убогой пародии.
— Я не могу... — прошептала она. — Я не могу творить из этого. Это гниль. Это ничто.
И в этот момент я понял. Наш самый страшный враг сейчас — не Петля. Не эти призраки. Наш враг — отчаяние, которое точит нас изнутри. Ее — отказ от творения. Мою — ярость, не находящую выхода.
Одним мощным движением я расчистил пространство вокруг нас, создав временный барьер из сгущенной тьмы.
— Тори, слушай меня! — крикнул я, хватая ее за плечи. — Ты права, это гниль! Это не твои творения! Но смотри! — Я указал на расплывающиеся фигуры призраков. — Петля использует против нас наш же яд! Она не создает ничего нового! Она лишь перерабатывает наш мусор!
Она медленно перевела на меня взгляд.
— И что? — ее голос был пуст.
— Значит, мы загнали ее в угол! — в моих словах снова зазвучал огонь, огонь отчаяния, но все же огонь. — Она использует наше же оружие, потому что у нее не осталось своего! Она ранена, Тори! Мы ранили машину! И если она может перерабатывать наш кошмар... может, и ты сможешь?
Она смотрела на меня, и лед в ее глазах дал трещину. Скорбь сменилась недоумением, а затем — слабым, едва заметным огоньком мысли.
— Переработать... кошмар? — она повторила, как будто пробуя на вкус чуждое ей понятие.
За барьером призраки уже собирались в новую атаку. Время истекало.
— Ты — Эхо! — сказал я, вкладывая в эти слова всю свою веру.
— Ты не просто творец! Ты — отзвук всего! В том числе и этого хаоса! Так стань им! Стань Эхом этого безумия и.. переверни его!
Я не был уверен, что это сработает. Но это была единственная соломинка. Мы не могли сражаться с бесконечным эхом. Мы должны были изменить его тональность.
Тори закрыла глаза. И впервые за много, много циклов, я почувствовал, как в ней что-то шевелится. Не тепло творения, не жар разрушения. Нечто холодное, металлическое, безжалостное. Эхо ее пустоты встретилось с эхом зараженного Архива.
Она подняла руки.
И призраки замерли.
Глава 54.
КАСПИАН
Они замерли. Не просто остановились, а застыли, как изображение на зависшем экране. Их зеленые светящиеся глаза мигнули, погасли, и зажглись снова — теперь тусклым, грязно-желтым светом. Звук, который они издавали — шипение статики и ментальных криков, — сменился на низкий, нарастающий гул, словно кто-то водил мокрым пальцем по краю гигантского хрустального бокала.
Тори стояла с закрытыми глазами, ее лицо было искажено не болью, а нечеловеческим усилием. По ее вискам струилась кровь — не алая, а темная, почти черная, будто это сочилась сама тьма из ее глазниц. Ее пальцы судорожно сжимались и разжимались в воздухе, не создавая, а дирижируя.
— Что... что ты делаешь? — прошептал я, и мой голос потонул в нарастающем гуле.