Она не ответила. Ее губы шевелились, беззвучно повторяя одно и то же слово: «Эхо... Эхо... Эхо...»
И тогда призраки начали меняться.
Один из них, чьи когтистые руки были уже в сантиметре от моего лица, вдруг резко дернулся. Его конечности начали неестественно выкручиваться, кости хрустели со звуком ломаемых сухих веток. Он не кричал — он издавал металлический скрежет. Из его груди выползла черная, похожая на мазут субстанция, которая тут же застыла в форме огромной, кривой шестеренки, бесцельно вращающейся в пустоте его тела.
Другой призрак начал бешено вращаться, его форма расплылась, превратившись в подобие ржавой центрифуги, извергающей снопы искр, пахнущих озоном и паленой плотью. Третий просто рухнул на колени, и из его глаз и рта полезли бесконечные серые, похожие на магнитную ленту, ленты, на которых мерцали искаженные кадры наших собственных воспоминаний — моя тень, поглощающая адепта, Тори, творящая своего первого кошмарного слугу.
Она не творила заново. Она не уничтожала. Она перекомпоновала. Брала зараженный код призраков и заставляла его исполнять новую, ужасающую в своей бессмысленности программу. Это была не магия и не сила воли. Это была... пересборка. Хакерская атака на реальность, использующая ее же собственные глюки.
Гул превратился в оглушительную симфонию ломающегося металла, шипения статики и воя искаженных голосов. Воздух заполнился запахом горящей изоляции, ржавчины и сладковато-приторным запахом разложения.
И сквозь этот адский шум я услышал ее хриплый шепот:
— Слышишь?.. Они поют...
Мое сердце сжалось от ледяного ужаса. Это было не то творчество, что я знал. Это был не акт созидания, пусть и уродливого. Это был акт глумления над самой материей бытия. Она не вернулась к себе. Она скатилась на новую ступень. И я был тем, кто подтолкнул ее.
— Тори, хватит! — рявкнул я, пытаясь прорваться к ней сквозь строй ее обезумевших «творений». Мне пришлось отшвыривать их, и при каждом контакте моя тень отдергивалась с болезненным спазмом, словно обжигаясь об их искаженную суть. — Остановись!
Она открыла глаза.
И я увидел в них не пустоту, и не ярость. Я увидел интерфейс. Ее зрачки мерцали, отражая не меня, а бегущие строки кода, те самые узоры, что она увидела в кристаллах Чумы. Она смотрела на мир как на набор инструкций, которые можно переписать.
— Они больше не угроза, — ее голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций. — Они... оптимизированы.
Один из «оптимизированных» призраков, теперь похожий на гору шевелящихся проводов с приваренными к ним человеческими костями, пополз к ней, издавая щелкающие звуки. Он не атаковал. Он склонился перед ней, как слуга.
Тори повернула голову и посмотрела на дрожащую стену реальности.
— Петля пытается изолировать этот сектор. Создает файрвол. — Она указала пальцем в пустоту. — Там. Слабое место.
Я понял, что мы не можем здесь оставаться. Этот «успех» был слаще самого горького поражения. С каждым мгновением она ускользала от меня все дальше, в какое-то цифровое небытие, где не было ни любви, ни ненависти, только холодная логика пересборки.
— Мы идем, — сказал я, и в моем голосе прозвучала не просьба, а команда. Команда, от которой зависела ее душа. Я схватил ее за руку.
Ее кожа была холодной, как металл.
Она не сопротивлялась. Она позволила мне вести ее, но ее взгляд продолжал сканировать окружающий хаос, анализируя его.
Мы двинулись к тому месту, куда она указала. Ее армия искаженных призраков расступилась перед нами, образуя живой, кошмарный коридор. Они не нападали. Они наблюдали. И в их желтых глазах-диодах я видел не покорность, а ожидание. Они ждали новых команд от своей программистки.
Мы шагнули в дрожащую стену. Реальность сжалась, вывернулась наизнанку, и выплюнула нас в следующую локацию.
Тишина.
Абсолютная. Давящая.
Мы стояли в огромном, идеально белом кубе. Ни дверей, ни окон. Ни потолка, ни пола. Только бесконечная белизна, уходящая во все стороны. Звук нашей симфонии разрушения исчез, словно его никогда и не было.
Тори замерла, ее аналитический взгляд скользил по безупречным стенам.
— Карантин, — произнесла она без тени эмоций. — Чистая среда. Здесь нет данных для переработки. Нет эха.