Тень-Тори медленно подняла руку и протянула ее ко мне. Не с мольбой. С обвинением.
«Смотри, что ты со мной сделал, Каспиан.»
И комната… отреагировала. Каменные стены поплыли. Серый камень сменился темным, пропитанным влагой деревом. Запах пыли и увядших цветов сменился тяжелым, сладковатым ароматом гниющей листвы и свежей крови. Одинокий стул превратился в корявый, покрытый мхом пень.
Мы стояли в Лесу. В нашем Лесу. Том самом, где мы впервые встретились, когда мир еще был молод, а наши имена не были прокляты.
И на пне, на том самом, где я когда-то нашел ее плачущей, сидела она. Та самая, юная Тори. Но теперь ее белое платье было залито алым у пятна, растущего на ее груди. Ее глаза были широко открыты, полые, в них не было ни капли того света, что когда-то заставил мое мертвое сердце биться чаще.
И из теней между деревьями вышел… я. Тот, кем я был. Не Поглотитель, а просто Каспиан. С мечом в руке, с лицом, искаженным не яростью, а холодной, безразличной решимостью. И его тень была не отдельной сущностью, а просто темным пятном за спиной.
---
ТОРИ
Петля показывала нам невозможное будущее. Она показывала нам наше прошлое. Искаженное, переписанное, но основанное на самой горькой из возможных правд.
Я видела его — того Каспиана — с мечом, от которого капала моя кровь. И я видела себя — мертвую, пустую. Это был не буквальный момент. Это была метафора. Сгусток всех его страхов. Что его природа, его голод, в конечном счете уничтожат то, что он любит. Уничтожат меня.
И я видела его — моего Каспиана — смотрящего на эту сцену. Его тень бушевала, но в его глазах был не гнев, а абсолютный, всепоглощающий ужас. Он верил в это. В самой глубине своей души он всегда верил, что конец будет именно таким.
— Нет, — прошептал он, отступая. Его тень рванулась к призраку с мечом, не для атаки, а как будто пытаясь впитать его, стереть это видение. — Я бы никогда… Я не…
Призрак-Каспиан повернул к нему свое холодное лицо.
«Но ты уже делаешь это, — прозвучал его голос, точная копия, но лишенная всякой теплоты. — Каждым поглощением. Каждой каплей ярости. Ты точишь тот самый клинок, что убьет ее. Ты просто еще не нанес удар.»
И тогда заговорила мертвая Тори на пне. Ее голос был шелестом сухих листьев.
«А ты… ты позволяешь ему. Потому что боишься остаться одна. Потому что его ярость — это единственное тепло в этом вечном холоде. Ты влюблена в своего палача, Тори. И ты помогаешь ему затачивать нож.»
---
КАСПИАН
Это было невыносимо. Их слова впивались в меня, как раскаленные иглы, выжигая изнутри. Я закрыл лицо руками, но видение не исчезало. Я чувствовал запах своей крови на том призрачном мече. Чувствовал холодную кожу мертвой Тори.
— Замолчи! — зарычал я, и моя тень взметнулась, ударив по призраку-Каспиану.
Призрак не исчез. Он рассыпался на миллионы черных частиц, которые тут же снова собрались, но теперь он стоял прямо передо мной. Его лицо было моим лицом. Его глаза — моими глазами, но пустыми, как у рыбы.
«Мы — один и тот же, — прошептал он. — Ты — я, а я — это твое будущее. Прими это. Освободи нас обоих.»
Его рука, холодная, как могильный камень, потянулась, чтобы коснуться моего лица.
И в этот момент Тори — настоящая, живая Тори — закричала.
Нет, это был не крик. Это был звук, от которого задрожали стволы деревьев и осыпались листья. Звук ломающегося стекла, рвущегося металла и сталкивающихся миров. Звук ее души, рвущейся пополам.
---
ТОРИ
Я не могла больше этого видеть. Я не могла видеть, как он разрушается. Как он верит в эту ложь, основанную на правде. Как его тень, его прекрасная, ужасная тень, готова поглотить его самого.
Я не думала. Я не анализировала. Я просто возненавидела. Возненавидела эту комнату, эту Петлю, эти призраки, себя саму. Возненавидела так, как не ненавидела даже Нерожденного Бога.
И мой крик… он не был творением. Он не был пересборкой. Он был чистым, нефильтрованным отрицанием. Отрицанием этой реальности. Отрицанием этой судьбы. Отрицанием самой себя, если это «я» было тем, что причиняло ему такую боль.