Он сделал шаг вперед. В мире снов его форма была еще менее определенной. Тени вились вокруг него, как живые дреды, иногда складываясь в подобие крыльев, иногда в щупальца. Это должно было быть отвратительно. Пугающе. И это было. Но было и что-то еще.
Это был покой.
Странный, извращенный покой. В мире снаружи я всегда была настороже, мой щит был постоянно напряжен, чтобы отфильтровывать хаос чужих эмоций. Здесь, в его сознании, не нужно было защищаться. Потому что боль была везде. Она была фундаментом этого места. Она была им. И вместо того, чтобы бороться с ней, я могла... раствориться в ней. Перестать быть камнем и стать частью океана.
«Ты чувствуешь это, не так ли?» — его голос был ближе. Я не видела его, но ощущала, как его сущность окружает меня, не касаясь. Это было похоже на погружение в черную смолу — тепло, плотно, лишенное света, но и нет необходимости его искать. «Облегчение. Не быть единственным чудовищем в комнате».
В его словах не было насмешки. Была горькая, тысячелетняя правда.
Я позволила себе ощутить это. Не физическое влечение — его форма была слишком чужой, слишком нечеловеческой для чего-то подобного. Это было влечение иного порядка. Влечение двух одиноких душ, нашедших, наконец, того, кто способен вынести тяжесть их существования. Его тьма обволакивала мои раны, не исцеляя их, а признавая их частью меня. Принимая.
«Они все здесь», — прошептал он, и стеллажи зашевелились, книги застонали. «Каждая боль, которую я поглотил. И теперь ты здесь. Твоя боль... она отличается. Она не кричит. Она поет. Тихая, настойчивая мелодия, которую я слышал веками, но никогда не мог найти источник».
Я почувствовала, как что-то касается моего сознания — не грубо, а с осторожностью, с которой архивариус касается древнего манускрипта. Это был он. Он «нюхал» мою тоску, мое одиночество, мою усталость. И в этом касании не было жалости. Был голод. Голод существа, которое столетия питалось лишь отчаянием, и вдруг нашло нечто новое, сложное... вкусное.
Это должно было унижать. Но вместо этого я почувствовала странную власть. Его сила, его древность, его ужасающая сущность — все это было подчинено одной цели: дотянуться до этой маленькой, сломленной частички меня.
Я не ответила. Я просто позволила ему чувствовать. Позволила его тьме обволакивать призрачные очертания моего сознания. Это не была ласка. Это было принятие. Слияние.
И в этом слиянии не было страха. Был покой.
Жуткий, неестественный, но настоящий покой двух монстров, нашедших друг друга в бездне.
Я проснулась. Не от резкого движения, а медленно, как всплывая со дна. В комнате был предрассветный мрак, тот час, когда тени кажутся особенно густыми. Я лежала неподвижно, все еще чувствуя на коже эхо его присутствия — не физическое, а психическое. Как будто часть его сознания осталась со мной, теплый, тяжелый плащ из тьмы, наброшенный на плечи.
Сердце билось ровно. Не было привычного утреннего приступа тревоги, того чувства, что нужно немедленно возвести стены. Стены были бесполезны. Он был уже внутри.
И самое ужасное было в том, что мне это нравилось.
---
КАСПИАН
Я наблюдал, как она уходит. Не из комнаты, а в сон. Ее сознание, обычно такое яркое и беспокойное пятно в моем восприятии, погрузилось в глубины, и волны от этого погружения достигли меня.
Она вошла в мою библиотеку. Не физическую. Ту, что была отражением моей души. И я позволил ей это. Более того — я пригласил.
Столетия я существовал как крепость. Неприступная, молчаливая, полная лишь эха чужих голосов. А потом появилась она. Не с тараном и не с ключом. Она просто просочилась сквозь щели, как вода. Ее боль была не громкой, не требовательной. Она была... навязчивой. Мелодией, которую нельзя забыть.
В мире снов я мог быть тем, кем был — без остатков человеческой формы, без необходимости хоть как-то сдерживать свою сущность. И я показал ей это. Я ожидал ужаса. Бегства.
Но она приняла. Она стояла там, в эпицентре бури моих воспоминаний, и ее собственная, тихая буря отвечала мне взаимностью. Ее одиночество протянулось к моему, и в тот миг это было нежнее любой физической ласки.