Не мысли. Ошметки чувств. Вспышка ярости, когда я поглощал слугу Геометрии. Волна отчаяния, когда Тори впервые отвернулась от меня после создания своего кошмарного детища. Жгучий ужас, когда я увидел ее мертвую версию.
Эти пятна тишины… они были следами. Моими следами. Следами моих эмоций, которые я оставлял в Петле. Они были настолько сильными, что прожгли ее звуковую плоть, оставив после себя шрамы безмолвия.
Тори вела нас по моей собственной, выжженной боли.
---
ТОРИ
Я шла по его душе. По его ранам. Каждое пятно тишины было криком, который он никогда не издавал. Ярость. Боль. Страх. Они были такими чистыми. Такими голыми. Без прикрас его ярости, без брони его насмешек.
И в этом не было ужаса. Была… жалость. Страшная, всепоглощающая жалость. К нему. К себе. К нам обоим.
Мы доползли до одного особенно большого пятна тишины. Оно было холодным. Ледяным. И в его центре, в абсолютной тишине, я увидела. Нет, не увидела. Поняла.
Образ. Каспиан. Сидит, подтянув колени к подбородку, в позе ребенка. Его тень отделилась от него и стоит рядом, огромная, безликая, наблюдающая. А он… он плачет. Беззвучно.
По щекам текут черные, маслянистые слезы.
Это было не видение Петли. Это было настоящее. Снимок его души, сделанный в момент абсолютного отчаяния. И он был здесь. Запечатан в этом безмолвном шраме.
Я обернулась к нему. К настоящему. Он смотрел в ту же точку, его лицо было искажено гримасой не то ужаса, не то стыда. Он узнал это место.
— Уходим, — его голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Отсюда. Прошу.
Но было уже поздно.
Гул вокруг нас изменился. Он сгустился, стал целенаправленным. Из общей массы вибраций начали проступать голоса. Миллионы шепотов, сливающихся в одно оглушительное шипение. И в этом шипении я различила слова.
«…слаб…»
«…боится…»
«…плачет…»
«…голод… вечный голод…»
«…сожрет ее… сожрет себя…»
Это шептала сама Петля. Но не своим безличным голосом Архивариуса. Она шептала его же собственными, самыми потаенными мыслями. Она выворачивала его душу наизнанку и транслировала ее нам, используя как оружие.
---
КАСПИАН
Я слышал. Я слышал свои самые темные страхи, свои самые постыдные мысли, усиленные в миллион раз, звучащие со всех сторон. Это было хуже любой пытки. Хуже любой физической боли.
Моя тень взревела — не яростью, а болью. Она металась вокруг нас, пытаясь закрыть меня от этого звука, но он исходил отовсюду. Из самой ткани этого места.
Я закрыл уши ладонями, пригнулся к этой мерзкой, теплой поверхности, пытаясь стать меньше, исчезнуть.
— Прекрати… — простонал я. — Прекрати…
Но шепот только нарастал, обрастая новыми подробностями, вытаскивая из памяти все новые и новые моменты слабости, страха, сомнения.
И тогда я почувствовал ее руку на своей. Не сжимающую. Не цепляющуюся. Просто лежащую поверх моих пальцев, с силой вдавливающих ладони в уши.
Я поднял на нее взгляд. Ее лицо было бледным, исхудавшим. Но в ее глазах не было отвращения. Не было страха. В них была та же усталая, бесконечная жалость, что я видел в пятне тишины.
И ее губы шептали что-то. Я не слышал из-за гула и своего собственного отчаяния, но я прочел по губам.
«Я знаю. Я с тобой.»
Это не было прощением. Не было одобрением. Это было признание. Признание всего его ужаса, всей его боли. И принятие их.
И в этот момент самый страшный голос из всех прозвучал прямо у меня в голове. Это был мой собственный голос, каким он был в видении.
«Она видит тебя настоящего. И ей жаль. Разве это не хуже ненависти?»
Я зарычал и рванулся прочь, увлекая ее за собой в слепое, беспорядочное бегство по этой звуковой плоти, не в силах вынести ни ее жалости, ни собственного унижения. Мы снова бежали. Но на этот раз мы бежали друг от друга.