И я перестал пытаться быть собой. Я перестал быть Поглотителем. Перестал быть Каспианом. Я стал только желанием. Желанием сжать эту руку.
И моя рука возникла в ответ. Не тень. Не сгусток энергии. Рука. Со шрамом на запястье от когтей первого слуги Геометрии.
Наши пальцы сцепились.
В мире, где не было ничего, кроме абстракций, возникла единственная, неоспоримая физическая реальность: наше сцепление.
И логика Петли дала сбой.
Прозрачное пространство задрожало. Хрустальные чертежи поплыли, исказились. Процесс разбора остановился. Данные, наши вытащенные наружу воспоминания и эмоции, зависли в хаотическом танце.
Мы не победили систему. Мы не взломали ее код. Мы просто ввели в нее новую, необрабатываемую переменную. Абсурд. Чудо. Назовите, как хотите. Мы ввели в машину любовь. Не как эмоцию. Как физический закон. Как аксиому, не требующую доказательств.
Пространство сжалось и выплюнуло нас. Мы рухнули на холодный камень, сцепившись руками, целые, собранные, обезумевшие. Мы лежали, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова.
Мы не смотрели друг на друга. Мы просто сжимали руки, подтверждая единственную правду, которая у нас осталась: мы здесь. Вместе. И этого пока что было достаточно.
Глава 61.
КАСПИАН
Мы лежали на камне, и это было все, что имело значение. Холод шероховатой поверхности под щекой. Спазм в диафрагме от прерывистого дыхания. И ее рука в моей — титаническая хватка, в которой сосредоточился весь ужас и все спасение вселенной.
Я боялся посмотреть на нее. Боялся, что увижу в ее глазах ту самую жалость, что чуть не добила меня в Гулу. Или, что еще хуже, — холодный расчет, оценку нашего нового «ресурса» — этой абсурдной способности творить реальность из ничего, кроме желания быть вместе.
Она пошевелилась первой. Не отпустила мою руку. Просто медленно, с трудом поднялась на локти. Ее волосы спадали на лицо, скрывая его.
— Каспиан, — ее голос был хриплым, порванным, как после долгого крика. — Посмотри на меня.
Я заставил себя поднять голову.
И увидел. Не жалость. Не расчет. Ее глаза были двумя безднами, в которых бушевала гроза из боли, усталости, гнева и чего-то еще, чего я не мог определить. Они были живыми. До боли живыми. И они смотрели прямо в меня.
— Ты видел, — она не спрашивала. Она констатировала. — Ты видел, во что мы превращаемся. Что Петля делает с нами. Что мы делаем друг с другом.
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Она права, — прошептала она, и по ее щеке скатилась единственная, чистая слеза. Она упала на камень с тихим щелчком. — Мы — яд друг для друга. Твоя ярость сжигает меня. Мое безумие губит тебя. Мы заперты в танце, где каждый шаг — это новый шрам.
Она сжала мою руку так, что кости затрещали.
— Но это мой яд. Мой шрам. И я никому его не отдам. Ни Петле. Ни твоей Тени. Ни даже тебе самому, если ты решишь сбежать.
В ее словах не было романтики. Была мрачная, собственническая, почти звериная решимость. Это было уродливо. Это было прекрасно.
Я поднял нашу сцепленные руки, прижал ее ко лбу. Дышал ее кожей, смешанной с запахом пыли и слез.
— Я… я не знаю, как быть другим, — выдохнул я, и это было самым страшным признанием в моей жизни. — Я не знаю, как не быть Поглотителем. Эта тень… она я.
— Я знаю, — сказала она просто. — И я не знаю, как не пытаться все перекроить под себя. Даже тебя. Особенно тебя. Я смотрю на тебя и вижу хаос, который нужно упорядочить. Даже твою любовь.
Мы сидели, прижавшись лбами к нашим сцепленным рукам, как два первых и последних человека на свете, признающиеся друг другу в самых своих чудовищных сущностях.
— Тогда, может быть… — я поднял на нее взгляд, — …нам не нужно быть другими? Может быть, нам нужно быть именно такими? Ядовитыми. Шрамироваными. Безумными.
Она медленно улыбнулась. Это была не ее прежняя, светлая улыбка. И не холодная ухмылка программистки. Это была улыбка соучастника преступления. Ужасного и великого.