– Я обустраиваю свое пространство, – говорит она мне.
Ее губы накрашены фиолетовой помадой, на ней странное викторианское платье, будто она куда-то собралась, но на деле у нее «Фейстайм» с Лексом через несколько минут. В ее комнате сильно пахнет антисептиком. Как бы я ни беспокоилась о ней, какой бы бледной она ни была, в ее глазах воодушевление.
– Может, пойдем прогуляемся вместе или куда-то сходим? – говорю я.
Ей нужно выйти из дома. Я этого не говорю, потому что безопаснее поджечь себя, чем указывать Джой Мейпл Лавелл, что ей делать.
– Может, ты позволишь мне заниматься своими делами? – говорит она. – И перестанешь корчить такую рожу.
– Я корчу рожу?
– Почти постоянно. – У нее звонит телефон, и она восклицает: – Привет, детка! – И закрывает дверь.
Что ж, думаю, «привет, детка» – это уже хорошо, даже если адресовано Лексу.
– Приходили ее друзья, – сообщает мне мама, размазывая по лицу тональный крем и глядя в зеркало в ванной. – Мус. Та девочка с работы, Тамика. И еще эта… та, с которой она чуть не создала группу, – Бри.
– Ну это хорошо, – говорю я.
– Не волнуйся о ней, – говорит мама.
– А что насчет тебя? Могу я волноваться о тебе?
– О нас, – заканчивает она, закручивая колпачок на тональнике.
Я пальцами размазываю крем по ее челюсти. Она закрывает глаза, принимая мою помощь.
– Пожалуйста, перестань волноваться, – говорит она.
– Легко сказать.
Такого я в себе раньше не замечала. Я всегда считала себя человеком, который ни о чем слишком сильно не задумывается. Каждый раз, когда я мысленно углублялась в вещи, которые мне не нравились, я отвлекалась на журнал, брала телефон и листала ленту или набирала кому-нибудь сообщение. Я начинала размышлять о платьях, которые хотела бы надеть, или о том, как красиво переливается листва, когда деревья колышутся. Но с тех пор как произошла стрельба, я слышу далекий шум бурлящей реки беспокойства и тревоги где-то в мире.
Опасный гул, скрытый за покоем, что я пытаюсь сохранить.
– Хочешь что-то сделать? – спрашивает мама. – Пойдем со мной на собрание МЗБО на следующей неделе.
На собрании МЗБО пару дней назад она стала практически знаменитостью. Они сразу же выбрали ее представителем, и теперь у нее даже есть какой-то официальный статус – и все из-за того видео в интернете. Завтра у нее очередное интервью на крупном телеканале по вопросу безопасности оружия. Она сказала, что в МЗБО ей посоветовали называть это «безопасностью оружия», а не «контролем над оружием», потому что это выражение лучше вирусится.
– Преврати свою тревогу в действие, – продолжает она. – Думаю, тебе понравится на встречах. Там все такие целеустремленные и интересные. Есть симпатичные парни, студенты твоего возраста. И девушки тоже.
Мама всегда добавляет это, эту оговорку. Она старается быть понимающей и заботливой, и я это ценю. Но она вставляет это так неловко. Будто это что-то второстепенное. Как бы то ни было, я не собираюсь идти на собрание по безопасности оружия и сидеть там, разглагольствуя о том, как ужасен этот мир и как много у людей пушек. Это только еще больше усилит мою тревогу. Я ведь стараюсь меньше думать об ужасных проблемах этого мира, а не больше. К тому же даже в противном случае я бы не стала знакомиться с кем-то в подобном месте.
– Может, в следующий раз, – говорю я ей.
Жаль, что следующего раза не будет.
Никто не погиб во время той перестрелки, кроме Джошуа Ли. И все же я почему-то скорблю.
Глава 17
Когда я звоню Адриану, они спрашивают, как я поживаю, и меня прорывает. Что я в шоке, но в порядке. Что моя сестра забаррикадировалась в квартире, что мне странно от того, как мама завирусилась. Я уже собираюсь спросить, что шьет и носит Адриан и на что похож Сиэтл, но они резко переводят разговор на Джошуа Ли. Странное облегчение охватывает меня от того, что разговор уходит в эту сторону, – потому что я наконец могу обсудить убийцу, который не выходит у меня из головы с момента стрельбы.
– Поверить не могу, что мы учились с ним в школе, – говорят Адриан. – Я все время смотрю на его фотографию и не могу припомнить вживую.
Здесь стоит отвлечься и добавить, что я ничуть не удивлена. Адриан Рока провели четыре года старшей школы исключительно на курсах по выбору, в художественном классе, театральном зале и в оркестре. Сходить на танцы, заглянуть в столовку или во двор – никогда, спортивные мероприятия – ни за что, ведь они часть «токсичной культуры конкуренции». Адриана интересуют только определенные события и люди, остальноя просто белый шум. То, что я вообще попала в поле зрения Адриана, не говоря уже о каких-то романтических чувствах, я воспринимала чуть ли не как высший знак благоволения от старушки Вселенной.