Хан, казалось, ничего не замечал. Его нукеры с ним, остальные пусть до последнего упьются в стельку: меньше разворуют самой ценной добычи - ведь золото и камни легко прятать. Прискакал человек от Кутлабуги: темник спрашивал, куда девать полон и добычу. В монастырях захвачено много людей.
- Имущество пусть вывозят за стены, - приказал хан. - Молодых сучек со щенками согнать сюда. Остальных перебить. Монахов - тоже. Из московитов рабы не получатся.
"Посмотри, Акхозя, как я раздул твой погребальный костер, сколько жертвенной крови пролил и еще пролью на твой прах!" - повторял хан, но утешение не приходило. И какой-то злой дух упорно смущал его. Кого одолел? Несколько сотен вооруженных мужиков? Мальчишку-князя без имени да трусоватого боярина Морозова, который всю жизнь не знал сам, кому служит: Димитрию ли, тестю ли его, а может, собственной корысти? Княжичи уверяли: Морозов старался для хана, убеждая Остея и бояр покориться, но оставлять его одного живым не имело смысла - Димитрий не пощадил бы. Да и кому нужен слуга, поворачивающий нос по ветру, всегда готовый предать из собственных интересов? Тохтамыш сам взял Москву, сам, без чьей-либо помощи. О нарушенном слове старался не думать.
- Ты знаешь, повелитель, - заговорил стоящий рядом Карача, - ведь убитый князь Остей - внук Ольгерда.
Хан не мог скрыть удивления.
- Кто сказал?
- Кирдяпа. Уже после того, как убили.
- Пес! Глуп, а хитер, пес паршивый. Пошли за ними обоими. - Потом с сомнением спросил: - Может, врет? Как мог Димитрий доверить Москву внуку своего врага?
- Димитрий ведь породнился с Ольгердом через Владимира. Русские умеют привлечь к себе иноплеменников.
Тохтамышу снова вспомнился отряд, посланный прошлым летом на Городец-Мещерский. Жив ли тот князь-переметчик, которого он хотел уничтожить? Правда ли в руках его была дочь Мамая?
- Нукеры говорят: на стенах против нас сражались татары.
- Да. Это безродные татары, здешние кожевники.
- Взяли кого-нибудь?
- Нет, повелитель. Они бились насмерть, да мы ведь и не старались брать. Среди полона могут быть их родичи.
- Скажи Адашу: пусть ищет.
Двое всадников привели на площадь какого-то человека в обгорелом зипуне. Он держал перед собой серебряную пластину со скрещенными стрелами. Подъехал Адаш, сказал:
- Это наш лазутчик. Он хочет говорить тебе.
- Который лазутчик? Твой Жирошка?
- Нет, повелитель. Жирошка еще не объявился. Это другой, он приходил к нам под Серпуховом. Новгородец.
- Он такой же новгородец, как я - китаец. Пусть подойдет.
Человека подвели, он стал на колени перед ханской лошадью:
- Великий хан, я сделал, как ты велел.
- Что же ты сделал?
- Отворил ворота. Ты сам видел: даже после взрыва башни они не закрылись.
Носатый человек в прожженном зипуне, испачканном сажей, казался смешным в своем бахвальстве, но Тохтамыш спросил серьезно:
- Как ты сделал это?
Лазутчик сунул руку за пазуху, вытащил железный клинышек, сильно вытянутый с острого конца.
- Вот смотри. Этого достаточно, чтобы ни одни крепостные ворота в мире не сдвинулись с места. Надо только умело и вовремя поставить. Я прибился к московским воротникам и выбрал момент. Я ведь посылал тебе вести через стену.
Тохтамыш посмотрел на Адаша, тот ответил с сомнением:
- Надо проверить, повелитель.
- Клин на месте. Чтобы его вынуть, надо разрушить стену.
"Разрушить стену, - повторил Тохтамыш про себя. - Развалить по камню до основания, чтобы никогда не поднялась снова!"
- Ты заслужил то, что просил. Теперь ты сможешь торговать повсюду беспрепятственно и чем хочешь. Но ты еще можешь мне потребоваться здесь. Ступай отдохни.
В сопровождении десятника нукеров через оцепление проехали нижегородские княжичи, пугливо озираясь по сторонам. Увидев побитых монахов, торопливо сдернули шапки, начали креститься. Хотели стать в отдалении, но Тохтамыш дал знак приблизиться, обратил холодные глаза на Кирдяпу:
- Кажется, это ты желал сесть московским наместником? Сегодня и завтра мои воины будут здесь хозяевами. Послезавтра же с рассветом принимай и владей.
- Великой хан, ты б оставил мне людишек-то?
- Я возьму этот небольшой полон. Остальные - твои.
Мурзы начали ухмыляться.
- Тут жа одне побитые, - растерялся Кирдяпа.
- Они сами виноваты. Зачем ты не уговорил их сдаться мне на милость? Впрочем, князь, ты можешь выкупить у меня полон. Гнать их в Крым для продажи - далеко, на дворе осень, половина подохнет в пути. Выкупай.
- Иде ж мне казну-то взять?
- Я недорого прошу, князь. По гривне - за детей, по две - за отроков, девки от тринадцати до восемнадцати - по десяти гривен, бабы - по пяти. Мужиков только нет для расплода. Однако, вы с братом молодые, постараетесь. Что, по рукам?
Мурзы едва сдерживали хохот, Кирдяпа плаксиво сказал:
- Помилуй, великой хан. Это ж какая кучища серебра! Тут жа их с тыщу будет. А у нас с Семеном и ста рублев нет.
- Дешевле нельзя.
- Да ты б пождал, великой хан. Годок минет, и я те самолично привезу и выкуп, и выходы, и поминки. - Кирдяпа смотрел в лицо хана собачьими глазами.
- Мне войску платить теперь, а не через год. - Тохтамыш отвернулся. Кирдяпа отер вспотевшее лицо, Семен угрюмо смотрел на гриву коня, мурзы откровенно зло смеялись.
- Попроси, княжонок, взаймы у моих воинов под московские выходы. - Адаш, щерясь в ухмылке, пнул в бок лошадь Кирдяпы. - Видишь, какие кучи серебра и золота они натащили. Вот как надо добывать казну, княжонок!
- То-то погляжу - все ваше войско в золоте да серебре, - мрачно сказал Семен. - И нонешняя казна надолго ль вам? А во храме сии украшения век бы людей радовали да учили благости.
- Ты што, завидуешь? - прошипел Адаш. - Не в твои грязные руки московское серебро плывет?
- Кабы московское! Московское-т небось Митрий давно уж вывез. То церковное, божье.
- Кого учишь, княжич? Голова тебе надоела?
Кирдяпа толкнул брата кулаком в бок, тот смолчал, снова уставился на гриву коня. Хан дал знак всем следовать за ним, направился к полону, поехал вдоль пешего оцепления. Одни женщины молились на коленях, другие закаменели, прижав к себе детей, третьи затравленно, как пойманные зверушки, следили за своими угрюмыми насильниками. Законы в Орде жестоки. Пока полонянки не поделены, никто под страхом смерти не смел прикоснуться к ним - разве только убить за неповиновение. Женщины знали это и со страхом ждали дележа добычи. Может, он наступит еще не скоро, может, раздадут их по рукам не здесь, на родных пепелищах, а в неведомом краю, куда погонят вместе, но час этот неизбежен. Одних степняки возьмут в жены и наложницы, другие пойдут на невольничий рынок, а судьба одна: рабство, чужая сторона, власть немилого человека, чужие постылые обычаи, медленное угасание в тоске и тяжелой работе. Самое страшное - вырвут детей из рук, чтобы тоже продать, как ягнят, в руки работорговцев.
Хан услышал позади женский крик, обернулся. Дородная молодайка в малиновом убрусе и синей облегающей телогрее, перегнувшись через скрещенные копья стражи, плевала в сторону княжат.
- Смотрите, православные! Близок конец света - два июды родилось на земле. Эй вы, проклятые, покажите сребреники, какими одарил вас ирод ордынский!
- Штоб вам приснилась веревка, христопродавцы!
- Штоб земля не приняла вас, змеи ползучие!
- Пусть перевернется в гробу ваша мать, породившая клятвопреступников!
Кирдяпа рванулся к толпе, судорожно дергая меч из ножен, но копья стражников скрестились перед мордой его коня, и плевки женщин доставались невинному животному. Нукеры лишь усмехались: полонянки оскорбляли "своих", и стражи это не касалось. Семен хотел укрыться за ханской свитой, однако бока ордынских коней смыкались перед его лошадью, а Тохтамыш, как нарочно, ехал неторопливым шагом - так и следовали за ним вдоль всей толпы оба княжича, осыпаемые проклятиями женщин. Тохтамышу наконец, надоела потеха, он обернулся к Кирдяпе: