Профессор Хиден достал огниво и зажег в гостиной несколько свечей, после чего в помещении стало заметно светлее. Ниллон с Геллой шмыгнули в просторную комнату на первом этаже: здесь было грязно, полно каких-то ящиков, бочек и обвалившихся с потолка досок.
В другой комнате было более уютно. Повсюду была пыль, но, по крайней мере, имелись кушетка и кровать.
— Ты не возражаешь, если мы останемся в одной комнате? — спросил Геллу Ниллон.
— Вовсе нет, — просто ответила девушка. — Да только здесь бы прибраться… Ах, вот и метелка с совком! Сейчас немного разгоню эту пыль.
Ниллон был слегка удивлен:
— Ого! А я-то думал, что дочь карифского политика сочтет подметание полов ниже своего достоинства.
— Я не из семьи аристократов, — объяснила Гелла. — Мой дед добился богатства своим трудом. Отцу тоже никто не занимал места в Совете. И я росла как самый обычный ребенок: никаких слуг и частных учителей. Но у меня было счастливое детство… И с братьями мне повезло.
— У тебя есть братья?
— Да, два нежно любимых старших брата, Гуго и Виберт.
— Славно. А я вот не знаю, каково это — иметь брата или сестру.
Ниллон и Гелла разговорились: до этого момента их стесняло присутствие других людей. Они рассказывали друг другу о своем детстве, своей семье, своих привычках, увлечениях. Именно теперь, осознав себя в сущности обреченным человеком, Ниллон испытал особенное удовольствие от такого простого человеческого общения.
Ниллон узнал, что отец Геллы, Гранис Брастолл, пожалуй, самый влиятельный член карифского Правящего Совета, его мнение имеет огромный вес при принятии государственных решений. Он консервативен, однако рассудителен. Старший из братьев Геллы, Виберт Брастолл — ротмистр карифской армии, характером в общем походит на отца, однако порою резок и вспыльчив. Второй брат, Гуго, — живописец, человек кроткого нрава, хозяин чудесного сокола по имени Моэлис.
Сокол этот, по словам Геллы, попал к Гуго случайно — и явился настоящим сокровищем для семьи Брастоллов. Дело в том, что Гуго владеет способностью телепатически общаться с соколом, впрочем, мало кто, кроме членов их семьи Брастоллов сумел самолично удостовериться в этом.
Мать Геллы умерла, производя свою дочь на свет, а Гранис Брастолл, храня верность супруге после ее смерти, остался вдовцом и по сей день.
Сама Гелла была с детства активным, любознательным ребенком. Она рассказала, что любит петь, играть на арфе, танцевать, рисовать, и даже немного фехтует. А еще она страстная любительница путешествовать в одиночку, что вызывает неудовольствие у ее родных.
Как это часто бывает, за разговором Ниллон и Гелла потеряли чувство времени.
— Что-то не слышно профессора, — заметил Ниллон. — Кажется, он отправился на второй этаж.
— Быть может, задремал, — пожала плечами Гелла.
— В любом случае, пойдем-ка проведаем его.
Они отправились на темную деревянную лестницу в другом конце гостиной.
— Аккуратнее, Гелла, — предупредил Ниллон, — смотри, куда ставишь ногу. Некоторые ступени весьма шатки.
На втором этаже находился длинный коридор. Солнце уже село, и здесь было еще темнее, чем на лестнице. Где-то вдалеке виднелись прогалы в крыше, на полу валялся какой-то мелкий мусор.
— Профессор! — позвал Ниллон. Ответа не последовало. — Профессор! Вы где?
Ниллон заволновался.
В другом конце коридора дверь была приоткрыта, и молодые люди широкими, осторожными шагами, стараясь ни обо что не споткнуться, направились туда.
Это была небольшая жилая комната с балконом. Здесь все было обставлено скромно, но достаточно красиво. Большая кровать с пологом покрылась толстым слоем пыли. В углу помещалось большое кожаное кресло. На прикроватной тумбочке стоял узорчатый канделябр, а рядом с ним был прямоугольный след, не тронутый пылью — как будто только что здесь находился какой-то предмет, но его убрали.
Профессора нигде не было видно. Но тут Ниллон присмотрелся, и вдруг увидел на балконе знакомую фигуру в синем сюртуке.
— Профессор, сэр, с вами все в порядке?
Молчание.
Ниллон взошел на балкон и увидел, что профессор Хиден держит в руке застекленный портрет, на котором изображена красивая женщина с узким разрезом глаз. На лице пожилого человека изображалась крайняя скорбь и страдание: изогнутые губы, нахмуренные брови. Он не отрываясь смотрел на портрет, и появление Ниллона не вызвало у профессора никакой реакции.
— Сэр, — несмело начал Ниллон, — быть может, нам не стоило…
— Это последняя память о ней, — произнес Райджес Хиден надтреснутым голосом. — Портрет нарисовал макхариийский уличный художник в Гаскумбае — как же давно это было… Я не мог оставаться здесь после того, как ее не стало. Хотел сжечь этот дом… Не смог. Просто бежал прочь…
Ниллон выдержал паузу, после чего вновь решился заговорить:
— Корхейские женщины славятся своей красотой. Думаю, тот художник был не льстец. Как звали вашу жену? Что с ней стало?
Ниллон боялся, что этот вопрос может ранить профессора, но тот с каким-то отстраненным видом отложил портрет на подоконник, обратил свой взор на лес внизу и проговорил уже более ровным тоном:
— Лийя. Ее звали Лийя. И она — самое прекрасное, что случалось со мной в моей жизни. С ней я чувствовал себя в полной мере… человеком. Ты спрашиваешь, что стало с ней? Знаешь, Нил, я просто пережил ее. Лийю сразила не болезнь, но возраст. Так бывает…
Тут профессор Хиден облокотился на перила балкона, издал что-то среднее между болезненным смехом и кряхтением и чуть слышно, но как-то зловеще произнес:
— Проклятый недуг, или что это… не старею.
И хотя Ниллон совершенно не понял в тот момент смысла этих слов, однако бессвязный поток пугающих догадок уже тогда родился в его голове.
— Простите, сэр, — Ниллон постарался сохранить обыденность тона, — вы никогда мне не рассказывали о своей жизни, о своем детстве… Должно быть, вы прожили долгую жизнь…
— Даже слишком долгую, — пугающе холодно произнес профессор, все еще не глядя на Ниллона.
Гелла все это время молча наблюдала за их разговором, стоя в дверях балкона.
— А где вы родились? — спросил Ниллон — И… и сколько вам лет?
С непроницаемым выражением лица профессор Хиден обернулся к Ниллону и без доли колебания произнес:
— Можешь счесть меня безумным, но я не могу дать ответа ни на один из этих вопросов.
Ниллон раскрыл рот, не в силах проронить ни звука.
— Нет, не думай, — продолжил профессор Хиден, — у меня никогда не было потери памяти или чего-то в подобном роде. Да и за то время, что ты знаешь меня, я не давал повода усомниться в здравости моего рассудка.
Мое детство? Нет, я не помню ни отца, ни мать, ничего вообще… Будто бы я родился уже взрослым. Я был тогда молод, Нил, молод и полон сил. А что самое поразительное — эти силы совершенно не оставляли меня с годами. Я даже не помню, чтобы болел хоть раз. Все мои друзья состарились и умерли, а мне хоть бы что! Моя жена умерла, прожив со мной в браке пятьдесят лет, а я, многолетний старик, не чувствовал даже легкой одышки при беге! Как объяснить это, Ниллон? Я объездил весь мир. Я положил жизнь на то, чтобы узнать разгадку, но не приблизился к ней ни на дюйм. И это притом, что треклятая жизнь и не думает заканчиваться!
Профессор сделал небольшую паузу и продолжил:
— Знаешь, я до сих пор часто в муках напрягаю память… и вижу волны. Море — притягательное и таинственное. Знаешь, меня выбросило на берег — то был берег Сиппура… и потом началась моя жизнь — та, которую я помню.
— Но разве это не объясняет хоть что-то? — спросил Ниллон. — Должно быть, вы были моряком, и ваше судно потерпело крушение.
— Вот только как объяснить то, что я прожил сто тридцать лет? — профессор неприятно осклабился. — И это только в той жизни, которую я помню. Да-да, Ниллон, сто тридцать лет — число непростое: оно кое-что, да значит. Именно столько лет назад был уничтожен Карагал. Все это можно было бы счесть каким-то чудовищным совпадением, если бы не те непередаваемые образы, что являются мне во снах. Я вижу темные катакомбы, просторные белые залы, высокие заснеженные горы. Это Карагал, я знаю. Еще я вижу надвигающуюся тьму… огромную волну, от которой дрожь пробегает по всему телу… И та волна весьма необычной природы: она не могла возникнуть иначе, как под воздействием очень могущественной и грозной воли. Я чувствую присутствие неких сущностей — незримых, но наделенных волей и разумом. Непросто признавать, но это очень похоже на то, как аклонтисты описывают своих божков.