Глава 1
Эхо проклятия.
Лабораторный корпус «Мерриуэзер-билдинг» утопал в густом жёлтом свете натриевых ламп, от которого кожа приобретала нездоровый восковой оттенок. Доктор Леонард Айрленд, руководитель отделения экспериментальной биоакустики Кембриджского института прикладной археологии, стоял у голографического дисплея, вращая модель черепа двумя пальцами. Его седые виски сливались с серебристой оправой очков, галстук был слегка приспущен на полдюйма.
Рядом, опершись бедром о край консоли, застыла Элис Моффат, ассистентка Айрленда и специалист по трёхмерной печати органических структур. Тёмные волосы стянуты в хвост, верхняя пуговица лабораторного халата расстёгнута, на запястье тонкий браслет из белого золота с гравировкой «A. M.». Она молча следила за движением модели на дисплее и изредка переводила взгляд на гостя.
Гаррет Шеппард прибыл в Кембридж ранним утренним поездом из Лондона, имея на руках редакционное задание от научного еженедельника «Веритас». Тема обещала сенсацию. Группа британских учёных утверждала, что сумела воссоздать голос древнеегипетского жреца, казнённого три тысячи лет назад. Шеппард должен был подготовить развёрнутый материал на три полосы, с фотографиями установки и комментариями разработчиков. Ради такой поездки он отложил интервью с министром образования и перенёс встречу с верстальщиками на пятницу.
Он слушал Айрленда, не вынимая рук из карманов твидового пиджака. Время от времени журналист чуть вытягивал шею, точно хотел заглянуть за край голограммы. Диктофон в нагрудном кармане мигал оранжевым светодиодом.
— Вот эта тень, — обвёл пальцем затемнённый участок на виртуальной кости Айрленд, — здесь крепилась подъязычная мембрана. По степени оссификации мы определили, что мужчине на момент смерти было около сорока пяти. Жрец храма Сета в Омбосе, имя Хар-Хотеп. Об этом говорят надписи на базальтовой плите, найденной при входе в замурованную камеру.
— А за что его замуровали? — спросил Шеппард, переводя взгляд на Элис, любуясь красивой внешностью ассистентки.
Та чуть повела плечом и ответила:
— За предательство. Во время праздника Опет он открыл ворота храма врагам из соперничающего нома. Фараон по имени Кер-Омбос лично приговорил его к замурованию заживо. Ему вырвали язык, чтобы проклятие не сорвалось с губ, и бросили в гранитный саркофаг, а тот уже запечатали смолой и опустили в погребальную камеру.
Шеппард помолчал, разглядывая голограмму черепа, потом негромко произнёс, обращаясь скорее к Элис, чем к доктору:
— Забавно.
— Что именно?
— Просто моя прабабка по материнской линии была родом из Египта. Из-под Асуана. В 1911 году она вышла замуж за британского инженера. Его компания строила оросительные каналы на Ниле. Она переехала в Ист-Энд, родила бабушку, та потом вышла за лондонского клерка. Так мы и стали Шеппардами. Я в Египте никогда не был, но мать до сих пор хранит старую шкатулку прабабки. Медную, с ястребом на крышке.
Он говорил это почти небрежно, будто делился случайной семейной подробностью, но в голосе мелькнула едва заметная нота гордости. Ему нравилась эта ниточка, тянущаяся вглубь истории, даже если он никогда не пытался проследить её всерьёз. Для него это была деталь, оживляющая биографию, не более.
Элис чуть склонила голову.
— Вы никогда не хотели поехать туда? — спросила она.
— Думал, — ответил он. — Но всегда находились дела поважнее. Истории сами приезжают ко мне, видите?
Девушка ничего не ответила. Она лишь отметила про себя, что ничего восточного во внешности журналиста не было. Типичная европейская внешность.
Айрленд между тем тронул сенсорную панель, и голограмма сменилась схемой реконструированной гортани.
— Мы восстановили мягкие ткани по костным выступам, — продолжил он. — Элис занималась печатью. Материал, гидрогель на основе коллагена с вкраплением углеродных нанотрубок. Шесть микрофонов на выходе для снятия акустического портрета. А теперь, самое важное. Когда саркофаг вскрыли, на внутренней стороне крышки обнаружили надписи. Жрец выцарапал их собственными ногтями. Пальцы у него к тому моменту оказались стёсаны до кости, но текст каким-то чудом сохранился. Буквы скакали, наслаивались друг на друга, однако лингвисты из Оксфорда разобрали всё до последнего знака.
Шеппард наклонился вперёд и спросил:
— И что там?