На мой взгляд, этот аргумент был чересчур слабым и мало что объяснял. Как мне казалось, даже несмотря на сильное волнение, вызванное наводнением, которое, несомненно, присутствовало у людей, всё же спутать трупы мёртвых оленей, волков и других крупных животных с ярко-розовыми созданиями с чешуёй и крыльями, как у летучей мыши, просто невозможно, в каком бы состоянии ты ни находился.
Помимо всего прочего, со стороны приверженцев существования чудовищ приводились доводы о том, что в ранних легендах повторялись целые пласты похожих описаний, словно они складывались по единому для всех народов образцу, а горы в Вермонте до сих пор были так до конца и не исследованы, и никто даже не знает, что прячется в скальных пещерах и тёмных долинах гор. Оппоненты отвечали, что по подобному сценарию складывались абсолютно все мифы на земле, потому как на тот момент люди мало что знали об окружающем их мире и строили массу ложных заблуждений, предполагая совершенно невозможные вещи.
Этот спор продолжался довольно долго и перекочевал со страниц одного номера газеты на другой, однако спустя некоторое время внезапно прекратился, так и не принеся никакого разрешения вопроса, по которому, собственно говоря, и велись эти ожесточённые словесные баталии.
Остальные номера газеты по сегодняшний день ничего интересного не сообщали – за исключением нескольких статей по поводу беспричинного мора фермерской скотины и нескольких случаев бесследного исчезновения фермеров. В основном это были отшельники, которые жили дальше всех в глуши вблизи гор, холмов и ущелий.
На первый взгляд всё это выглядело очень странно, однако люди пропадали по всей стране, такое случается постоянно – и тут, в глуши, могло случиться что угодно. Человек мог пойти на прогулку и провалиться в какую-нибудь расщелину или утонуть в пруду. А вот со скотом было всё сложнее. Местный коронер, по словам журналистов, был совершенно сбит с толку, не понимая причин смерти животных. Животные массово умирали от удушья, хотя при вскрытии не выявлялось никакой патологии. Анализы крови также были в пределах нормы. По словам самих фермеров, животные вдруг целыми группами ни с того ни с сего начинали задыхаться, затем в диких конвульсиях падали на землю, где и умирали в жутких мучениях.
Прочитав всё это, теперь я стал догадываться о причинах столь явного нежелания моего кучера разговаривать о странном случае у меня на земле. Видно, старые суеверия действительно здесь были сильно распространены, а учитывая случившееся всего три года назад наводнение, которое помимо обычных разрушений и смертей принесло и парочку сюрпризов в виде неопознанных тел, они в последнее время лишь усугубились, получив тем самым новую жизнь.
Закончив с чтением, я аккуратно сложил в стопку газеты, а затем, оставив их на столе, как просила библиотекарь, направился к выходу. На улице было безветренно, а с неба, затянутого низкими серыми тучами, падал мелкий, как сахарная пудра, снег. Немного помявшись на ступеньках библиотеки, размышляя над тем, что делать дальше, я решил пойти пообедать в ближайшее кафе.
В середине дня в кафе было довольно безлюдно, что неудивительно, учитывая, что сейчас была среда и середина рабочего дня. Сев за угловой столик возле окна, я сделал заказ у хмурого (что-то подозрительно много здесь было хмурых людей. Или мне так везло?) вида официантки, которой, на мой взгляд, было за пятьдесят. Та, записав в свой блокнот блюда, заказанные мною, продолжая хмуриться – казалось, что подобное выражение не покидает её лица все сутки кряду, – еле заметно кивнула и удалилась на кухню.
Оставшись наедине со своими мыслями (в кафе кроме меня были лишь старик и ещё одна пожилая пара), я задумался над прочитанным в библиотеке. Вся эта история без сомнения очень дурно пахла, и даже больше – от неё веяло сплошным безумием. Какие-то розовые чешуйчатые крабьеподобные, да ещё с крыльями твари массово заполнили своими телами разлившиеся реки. Безумие, не иначе. А ещё эти местные суеверия, которые, судя по всему, брали своё начало ещё задолго до появления в этих местах белого человека. Всё это, несмотря на мой скептицизм, всё же вызывало у меня чувство безотчётной и, самое интересное, суеверной, хотя суеверия мне совершенно не свойственны, тревоги. Я всё это списывал на возраст – всё-таки мне было шестьдесят два года, – и некую дезадаптацию от одинокого образа жизни.