Я сделал вынужденную остановку за одной из раскидистых, но невысоких елей, постарался успокоиться и взять себя в руки. Мне совершенно не хотелось умереть в шаге от разгадки, да и вообще закончить жизнь где-то в лесу, в чём романтизма было не больше, чем в смерти по пути на поле боя, когда человек подхватывал тиф или дизентерию. Наконец мне удалось немного успокоиться – сердце замедлило свой ход, и я был готов продолжать путь. К этому моменту солнце окончательно скрылось за горизонтом, и на небе осталась одна единственная владычица – луна, чей полный белый лик взирал с небес на землю.
Я вышел из-за дерева и неспеша двинулся вперёд, навстречу отблескам жёлтого пламени, мелькающего между деревьев. Я старался обходить торчащие из снега кусты и аккуратно передвигаться между стволами, чтобы ненароком не сломать ветку и тем самым выдать своё присутствие.
Впереди стали прорисовываться очертания поляны, камней, стоящих кругом посреди неё, и костра меж них, пламя которого вздымалось в человеческий рост, а также тёмные контуры тех, кто его разжёг. Силуэты стояли внутри круга. Часть из них держалась ближе к стоячим камням и, судя по всему, била в барабаны, которые к этому времени раздавались как никогда отчётливо, разбиваясь многоголосым эхом в лесу. Другие стояли ближе к костру и центральному камню, на котором он горел. Никаких дополнительных деталей с этого расстояния я, к сожалению, рассмотреть не мог.
Наконец я добрался до заранее примеченной ели, которая находилась примерно в семидесяти ярдах от поляны, и, спрятавшись за ней, положил карабин на снег, после чего извлёк бинокль из рюкзака. Отрезок между мной и поляной не имел явных перепадов высоты, и на всём протяжении до места действия странного сборища снег лежал практически так же ровно, как лёд на поверхности замёрзшего пруда. Поэтому я распластался на нём, стараясь максимально скрыть своё присутствие, сохраняя при этом прекрасный обзор.
Я уже давно был не молод, поэтому зрение не обладало той остротой, что была в молодости и даже зрелости. Для чтения я много лет использовал очки, а вот для повседневной жизни, к счастью, пока нет. Зрение было плоховатым, но не настолько, чтобы прибегать к помощи окуляров, однако недостаточным, чтобы чётко видеть, как раньше.
И если бы не это обстоятельство (плохое зрение и отсутствие очков), и будь я моложе хотя бы на десяток лет, то больше чем уверен, что с того расстояния, где находился, я уже тогда смог бы получить первое впечатление от того таинственного обряда, что происходил впереди на поляне в окружении серых каменных обелисков, наполнившись сверхъестественным ужасом и чувством полнейшей обречённости. Однако в силу возраста и ночной темноты я был слеп почти как крот и впереди себя видел только пляшущие тени, отбрасываемые отсветами языков пламени горящего по центру поляны костра, и тёмные силуэты участников этого странного сборища. Но стоило мне поднести окуляры бинокля к глазам и настроить чёткость, прокручивая колесо настройки, как весь тот ужас, что благосклонно скрывала от меня моя старческая слепота, с непреодолимой неотвратимостью обрушился на меня, казалось, вдавливая в снег куда как сильнее, чем предполагал мой собственный вес.
Первым, что мне бросилось в глаза при приближении биноклем, был костёр. Он, как я и предполагал ранее, был разожжён в том самом углублении, что находилось посреди центрального плоского камня. Толстые поленья длиной в три с половиной фута, сложенные домиком, извергали из своих почерневших остовов искры и рыжие языки пламени, тянущиеся к чернеющему небу и безучастным звёздам. Озаряемые отсветами костра, вокруг камня, судя по их узорчатому одеянию и длинным чёрным волосам, в количестве четырёх человек стояли индейцы. И по ритмично открываемым ртам я понял, что то странное пение, что я начал слышать где-то на середине пути сюда, принадлежит именно этой четвёрке – так как находящиеся позади них возле стоячих камней шесть барабанщиков лишь молча стучали по своим огромным барабанам, что располагались перед ними и доходили им до пояса, извлекая из их пустых тел ритмичные звуки. На них была надета та же самая узорчатая одежда, что и на четвёрке певцов, а на холодном ветру развевались их длинные чёрные волосы.
Четвёрка, стоящая во главе всего этого воистину странного обряда, сопровождала своё пение жестами рук, то вознося их вверх к небу, одновременно запрокидывая головы, то держа их опущенными и согнутыми под углом в девяносто градусов перед собой ладонями, развёрнутыми к своим лицам.