Я прикрыл глаза, давая себе время успокоиться, однако образ этих тварей повис в моём сознании, словно пугало, и никак не желал уходить.
Между тем бой в барабаны продолжался, как и сопровождавшее его пение. В первое время, слишком занятый тем, что старался аккуратно подобраться поближе, оставаясь при этом незамеченным, а потом, полностью отдавшись визуальной части разворачивающегося на поляне действа, я совершенно не обращал внимания на смысл пения. Не то чтобы я его не слышал. Я слышал, но, похоже, был слишком впечатлён и оглушён увиденным (особенно существами под чёрными накидками), что не слушал. А теперь, отвлёкшись, вдруг стал разбирать слова, и от смысла сказанного все оставшиеся волосы на моём старческом теле зашевелились.
Мы помним великих древних.
Тех, что ходили по земле задолго до людей,
Задолго до животных.
Они – те, кто существует вне времени, и прилетели сюда с других миров.
По мере вслушиваясь, я вдруг обнаружил, что помимо человеческих голосов в пении присутствует совершенно чужеродное звучание. Такое странное механизированное стрекотание, словно гигантский кузнечик пытается говорить. И я понял, что источником подобных пугающих напевов являлись те самые существа.
Мы помним и чтим Азатота,
Спустившегося из мира Семи солнц сюда, на Землю.
Он знает бездну, как свою родную мать.
Дальнейшее я, к сожалению, точно не сумел запомнить, но вот последние слова, произнесённые перед тем, как смолкли барабаны и погрузились в молчание певцы, отпечатались в моей памяти отчётливо. Возможно, и даже, скорее всего, из-за того, что последовало дальше.
Мы помним и чтим твою память,
И ждём твоего возвращения.
Будь же владыкой всего сущего.
И в дань нашего уважения
Мы приносим эту жертву.
Прими же её, о, великий Азатот!
С последним словом разом всё смолкло. Возникшая тишина оглушила меня подобно молоту, и я вдруг осознал, что всё это время вслушивался в это пугающее пение, так ни разу не открыв глаза. А ещё я в страхе подумал о том, что, возможно, возникшее молчание вызвано моим обнаружением, и в это самое мгновение ко мне подбираются, скинув свои балахоны, эти пугающие создания из древних легенд. Я в ужасе раскрыл глаза, стараясь перепуганным взглядом отыскать крадущихся в мою сторону врагов. Однако, к счастью, ничего подобного не происходило. Все участники таинственного обряда оставались на своих местах – по крайней мере, без бинокля мне так казалось, – и никто не крался к моему укрытию по сугробам.
Глубоко вздохнув и выдохнув, я постарался взять себя в руки, и когда мне это более или менее удалось, я вновь поднёс бинокль к своим глазам.
Всё на поляне было как и прежде, только переставшие бить в барабаны индейцы отступили на шаг от своих инструментов и, опустив руки по швам, словно солдаты странной армии, чего-то ожидали. Четвёрка певцов, состоящая из двух индейцев и тварей в балахонах, располагавшаяся слева от меня, в той стороне, что была ближе к подножию горы, расступилась в стороны, явно освобождая кому-то проход.
Уже до того, как увидел дальнейшее развитие событий, я догадывался, что меня ждёт, хотя, в любом случае, всё, что произошло дальше, оказалось куда как загадочней, чем я предполагал.
Я вспомнил последние слова из напева этой странной ритуальной песни:
Мы приносим эту жертву.
Прими же её, о, великий Азатот!
И я с ужасом стал ждать эту жертву, со страхом размышляя: что мне делать, если это окажется человек? Или того хуже – человеческий ребенок? Однако раздумья мои были недолгими. Я потянулся к лежащему по правую сторону карабину и придвинул его ближе к себе, чтобы в случае необходимости было удобнее его поднимать.
Я молился, чтобы мои ожидания оказались ошибочны – и не только из-за того, что мне в этом случае неминуемо предстояло вступить в схватку с превосходящим меня в количественном факторе противником, а также четвёркой существ, о природе которых мне было совершено ничего неизвестно, так что могло статься, что они способны извергать молнии или ещё какие смертоносные лучи, против которых моё оружие было совершенно бессмысленно. Отсидеться в этом случае я никак не мог, потому как несмываемый позор трусости нескончаемо мучил бы меня до конца моих дней, не давая покоя ни днём, ни ночью, что в конечном итоге оказалось бы хуже, чем гибель в этом бою.