«Гностм армантима загасманст трааага!»
«Аннарбант грантикулис ибан рабона!»
«Дзааг итвамб укромик бтроун!» – громко бормотали чудовища.
Всё это зрелище было совершено диким и сюрреалистическим, вызывающим помимо страха и леденящего душу ужаса чувство жуткой брезгливости и отвращения, то и дело вызывающее рвотные позывы, однако, несмотря на эту гамму совершенно нелицеприятных чувств, я продолжал наблюдать за этим обрядом, не отрывая глаз, словно загипнотизированный.
Когда эти двое приблизились вплотную к плоскому валуну, на котором бушевало яркое пламя костра, сдуваемое в мою сторону небольшим порывом ветра, тот монстр, что стоял слева, поднял одну из десятка своих конечностей над своим капюшоном, под которым всё ещё происходили отвратительного вида шевеления, выдаваемые постоянным подёргиванием ткани, словно под той копошился целый змеиный клубок, и я заметил в ней какой-то предмет. Присмотревшись внимательнее, настроив лучшую резкость у бинокля, я понял, что это был нож. Он имел длинное изогнутое лезвие и весьма странной формы рукоять – и, судя по тому, как она удачно лежала в его клешне, похоже, специально сделанной для этих существ.
Прежде чем произошло всё дальнейшее, в общих чертах я уже знал всё, что будет дальше.
Синхронно, что говорило о заблаговременных и многократных репетициях (что вызывало ещё большее омерзение и отвращение ко всем собравшимся), создания перестали бормотать свои таинственные наговоры – а может, это были заклинания, – певцы умолкли, пропев своё последнее протяжное «М-м-м», и резко стихли барабаны. Тишина в который раз накрыла всё своим саваном, явно не предвещая ничего хорошего. И лишь ветер и странные стенания связанного существа, так похожие на скрип, нарушали эту мертвенную тишину.
Я задержал дыхание, с содроганием сердца ожидая продолжения. И тут, в последний раз блеснув алым, лезвие ножа резким движением упало вниз, вонзившись в тело связанного создания. Мой слух разрезал жуткий крик боли и страдания, отчего мне невольно захотелось отвести глаза и заткнуть уши. А моё сердце заполнила тоска, чувство скорби и стыда из-за того, что я даже не попробовал вмешаться, чтобы остановить этот варварский обряд.
Лезвие ножа вошло в тело беззащитного создания по самую рукоять, и спустя несколько мучительно долгих секунд крик умирающего затих, внезапно и уже бесповоротно. В то же мгновение четыре индейца, что до этого пели, вместе с кошмарными созданиями стали громко произносить:
– Прими эту жертву, о Великий Азатот!
– Прими эту жертву, о Великий Азатот!
– Прими эту жертву, о Великий Азатот!
– «Импринт кра зваргент а Шагрант Азатот!»
– «Импринт кра зваргент а Шагрант Азатот!»
– «Импринт кра зваргент а Шагрант Азатот!»
Произнеся эту кощунственную мантру три раза на английском и, судя по всему, на родном для этих чудовищ языке, они замолчали, а двое существ бросили бездыханное тело в костёр, как культю, где оно мгновенно, едва его коснулись горячие языки огня, вспыхнуло ярким пламенем, словно было облито керосином. Я вспомнил, как один из индейцев посыпал его каким-то порошком из принесённого с собой мешочка. Возможно, это был какой-то особый состав, который, вступая в реакцию с огнём, воспламенялся.
Барабаны опять зазвучали, запели певцы, а я, лёжа в снегу и уже по-настоящему замерзая, не мог отделаться от чувства стыда и омерзения. Я понимал, что жертвенный обряд подходит к своему завершению, и мне пора было уходить, а потому решил воспользоваться музыкальной концовкой, дабы за этим шумом скрыть свой уход. Не поднимаясь, я перекатился на левый бок для того, чтобы, не выдавая своего присутствия, убрать бинокль в свой карман. Закончив с этим, я на всякий случай осмотрелся по сторонам и, не заметив никакой подозрительной активности, стал аккуратно подниматься на ноги.