На плите закипел чайник. Оторвавшись от своих мрачных мыслей, я встал и потушил конфорку. Затем обдал кипятком заварной чайник, вылил воду в раковину, насыпал в него несколько ложек чёрного чая и залил всё это кипятком.
Позже, поднимаясь на второй этаж, вдоволь напившись чаю, я чувствовал удесятерившуюся усталость, которая словно железными цепями окутала всё моё тело, делая его вялым и тяжёлым. Нервное напряжение ушло, и на меня навалилась просто смертельная сонливость, поэтому я, на всякий случай прихватив по дороге револьвер и карабин, направился к себе в спальню.
Карабин я оставил возле окна с закрытыми ставнями, а револьвер положил у изголовья на прикроватный столик и, прежде чем лечь, осмотрел зимний двор сквозь небольшую щёлку между ставнями. Не заметив ничего необычного, я вернулся к кровати, где, не раздеваясь, обессиленно упал прямо на покрывало. Стоило мне только закрыть глаза, как сон поглотил меня всего без остатка.
8
Во сне я, вновь преисполненный ужаса и отвращения, наблюдал за кошмарным ритуалом в лесу. Только в этот раз меня незаметно окружило полчище этих отвратных для любого человеческого глаза созданий. Со всех сторон до моего слуха доносилось жужжание крыльев и клацанье ярко-розовых клешней. Я попытался отбиться от этой своры нечестивых созданий, но, как часто во сне и бывает, карабин не стрелял, выдав лишь сухой щелчок опустившегося курка, а до револьвера мне не позволили даже дотянуться, накинувшись на меня чёрной жужжащей и клацающей массой.
— Тебе не убежать, человек, — прожужжало одно из этих кошмарных созданий, склонившись над моим ухом.
И вот меня, уже связанного, несли в сторону поляны с ярко горящим костром, жадные языки пламени которого, казалось, тщетно пытались победить окружающую темноту.
На поляне, выступив из непроницаемой темноты, появился один из индейцев. Его длинные чёрные волосы, толстые, словно проволока, шевелились на ветру, будто живые. Вместо глаз на меня смотрели чёрные дыры, из недр которых вытекал жёлтый гной. Мне захотелось кричать, но мои, без сомнения, безумные крики заглушал вставленный в рот кляп. Он занёс надо мной руку и стал посыпать меня каким-то порошком. Судя по всему, тем самым, что сыпал до этого на другое создание, принесённое в жертву какому-то безумному божеству под именем Азатот.
Моё сердце стучало как бешеное, готовое, казалось, в любое мгновение просто лопнуть, словно надувной шар, а разгорячённое ужасом всего происходящего дыхание белыми облачками выбрасывалось в ночь, будто пар из котла.
Надо мной в темноте звёздного небосвода блеснуло кривое остриё ножа с диковинной рукояткой.
— Прими эту жертву, о Великий Азатот!
— «Импринт кра зваргент а Шагрант Азатот!» — протяжно прострекотали чудовища, отвратительно клацая своими многочисленными клешнями, и им вторили индейцы с зияющими и гниющими отверстиями вместо глаз. Вокруг гремели барабаны и вместе с шумом завывающего ледяного ветра создавали просто дикую какофонию безнадёжности и ужаса.
В следующее мгновение всё стихло, и блестящее лезвие резким движением упало вниз…
…Проснувшись, я резко вскочил на постели, бессознательно хватаясь руками за грудь – именно туда в моём сне воткнулось кривое лезвие клинка. С моих губ едва не сорвался испуганный крик, но я, пока ещё не до конца понимая происходящее (сон и явь на данный момент тесно переплелись в моём сознании), вовремя сдержался. Наверное, несколько долгих секунд, показавшихся мне тогда целой вечностью, я в панике ощупывал свою грудь, тщетно пытаясь понять, где нахожусь на самом деле.
Наконец сознание полностью прояснилось, и я с облегчением плюхнулся обратно на кровать. Мой лоб оказался мокрым от испарины, ладони влажными, а сердце тяжело ухало в моей груди.
«Слишком уж много за одни сутки выпало на долю одного старика», — сонно подумалось мне.
Комната была погружена в ночную темноту, и только едва заметные серебристые хлопья лунного света пробивались сквозь щёлки закрытых ставень.