Он словно игрался со мной или, наоборот, это был акт устрашения, целью которого была деморализация моей воли и разума. И, надо сказать, это ему удалось. Я понял, что не смогу вырваться из своего заточения – кольцо оцепления вокруг меня было слишком крепким, чтобы разорвать. Больше всего меня раздражал его покровительственный тон, с которым он ко мне обращался, лишний раз показывая, что я всего лишь игрушка в их руках, обычная пешка в этой игре, которую мне, вероятно, никогда не закончить на своих условиях. Внутренне я хорохорился, убеждая себя, что я проиграл всего-навсего битву, а не войну, однако в это с трудом верилось.
– Хорошо, я возвращаюсь назад! – прокричал я, стараясь преодолеть сопротивление ветра, дующего мне в лицо, про себя сокрушаясь, что даже здесь я проиграл своему противнику, вынужденный напрягаться, чтобы он меня услышал.
Так же спокойно, словно с издёвкой, из другого места за белоснежной завесой донеслось:
– Хорошо.
От досады мне захотелось выстрелить – всадить все патроны, что были в барабане револьвера, в сторону голоса. Но я осадил себя, понимая, что это глупо и безрассудно. Скорее всего, там уже никого не было, и я не знал, где он сейчас находится. А вот он, в отличие от меня, совершенно точно знал, где я. И этот акт бессмысленной агрессии ничем бы мне не помог, а лишь усугубил и без того паршивое положение. Поэтому, скрипя от злости зубами из-за безвыходности ситуации и невозможности что-либо изменить, я отправился назад по моим пока ещё полностью незаметным следам, которые я ранее оставил на снегу.
А ещё я чертовски боялся, и эта злость была для меня неким благословением, потому как она перекрывала мой страх и позволяла хотя бы на некоторое время не чувствовать себя полнейшим трусом. Конечно, это было глупо, и я больше чем уверен, что любой на моём месте, даже самый крутой шериф Дикого Запада, едва ли чувствовал себя на коне, однако я был сражён открывшейся в самом себе слабостью.
Путь назад мне показался вечностью. Я всё время старался быть настороже, опасаясь, что мои противники могли в любой момент передумать и рискнуть схватить меня, воспользовавшись своим преимуществом: ведь я не видел их, а они видели меня. Каждую секунду я ожидал, что сзади кто-нибудь выскочит и схватит меня – индеец или тот монстр с механическим голосом.
Когда я прошёл, как мне казалось, три четверти пути назад, мои оставленные следы окончательно замело снегом, и мне ничего другого не оставалось, как просто идти в предполагаемом направлении, надеясь, что я не собьюсь с пути и не пройду всего в нескольких ярдах от своего дома. Хотя я был более чем уверен, что заблудиться мне не дадут, в самое ближайшее время поинтересовавшись откуда-то из снежной круговерти, не собираюсь ли я, несмотря на прошлый разговор, всё-таки сбежать. К счастью, я выбрал правильное направление, и уже через несколько минут из кружащей снежной бахромы стал выплывать, будто гигантский призрак, тёмный силуэт моего дома.
Я взошёл на крыльцо, доставая из кармана ключи, и, открыв дверь, зашёл в дом. Закрыв за собой дверь, я провернул все замки и последним задвинул засов. Хотя дверь оставалась закрытой, я не мог полностью быть уверенным, что за время моего, к сожалению, недолгого отсутствия – а я ведь надеялся, что больше сюда не вернусь, – никто не забрался и теперь не поджидает меня. Да, снаружи они не попытались на меня напасть, но лишь потому, что я мог дать им отпор. Наверняка я бы проиграл ту схватку, но мог кого-то из них ранить или убить, если бы они попытались напасть на меня. Однако сейчас, в доме, кто-то из них, пробравшийся сюда, мог подгадать момент, дождавшись, когда я расслаблюсь или лягу спать, и напасть. Поэтому, разувшись, я сразу отправился на осмотр дома. С колеблющимся светом керосиновой лампы в руках я тщательно осмотрел каждый этаж и все комнаты, заглядывая даже в шкафы и под кровати, каждый раз с содроганием ожидая обнаружить незваного гостя, но, к счастью, в доме я был один.
Наконец закончив обыск, я спустился на первый этаж и прошёл в прихожую, где неспеша разделся. Вернувшись в зал, я разжёг камин и устало сел в кресло, стоящее перед ним.
Теперь, находясь в относительной безопасности, я смог расслабиться, и вся многотонная тяжесть разочарования, приправленного тупым чувством обречённости, неотвратимо навалилась на меня. И впервые за долгое время мне захотелось напиться. Однако, помня о своём беспробудном пьянстве, когда я пытался найти успокоение на дне бутылки, я специально, чтобы не было соблазна, не держал в доме алкоголь. Поэтому сейчас мне ничего другого не оставалось, как, глядя на разгорающиеся поленья в камине, терпеть нахлынувший на меня шторм не самых приятных чувств, которые, тем не менее, отражали реальное положение дел, в то время как снаружи, за окнами и под сводами крыши, завывала совершенно безразличная к моим невзгодам метель.