Глядя на осколки бокала, я как никогда раньше понимал правдивость этих слов.
Я был в полной растерянности и совершенно не представлял, что теперь делать дальше. Одно дело – быть запертым в своём доме: это плохо, но всё-таки терпимо; и совершенно другое дело, когда тебе не дают пить. Сколько можно так прожить? Несколько дней? Неделю? Похоже, они решили пойти на крайние меры. Рисковать и брать меня силой, как видно, они не хотели, и потому прибегли к такому сценарию, решив истощить меня и уже тогда забрать с собой на этот Юггот без всякого сопротивления.
Тут я неожиданно вспомнил о тех случаях с массовым мором фермерских животных, о котором читал в старых подшивках газет в библиотеке. Говорилось, что скот по неизвестным причинам в один момент переставал пить и есть и умирал от обезвоживания. Это, в свою очередь, заставляло фермеров бросать свои хозяйства и переезжать в другое место в поисках лучшей доли, оставляя свои земли иной раз бесхозными, так как никто не хотел их после подобного покупать.
Теперь я со всей отчётливостью понимал, что мои мучения – совершенно точно дело рук этих мерзких крылатых тварей. Не знаю, как, но они смогли на расстоянии каким-то образом воздействовать на меня (не воду), на мой организм, чтобы он не мог её воспринимать, каждый раз выташнивая наружу.
«Будь они прокляты!» – мысленно сокрушился я.
В который раз за время моей вынужденной осады я испытывал чувство обречённости и опустошения, совершенно не находя никакого решения, которое бы смогло ослабить эти путы и дать надежду.
Наверное, спустя десять минут бесплодного самобичевания и проклятий в адрес крылатых тварей и их жалких пособников-индейцев мне пришла мысль, на которую, надо сказать, я не сильно возлагал надежды, памятуя тех животных, отказывающихся от пищи, из старых газетных статей, но всё-таки решил попробовать чего-нибудь съесть. С чем чёрт не шутит? Помимо обычного насыщения в пище также содержалась вода, и в случае успеха косвенным путём я получил бы и её. В перспективе этого будет, конечно же, недостаточно – в пище содержалось небольшое количество воды, меньше, чем было необходимо организму, иначе бы нам не приходилось пить. Но в сложившихся обстоятельствах мне выбирать не приходилось.
Накинув на себя куртку, я спустился в свой погреб, где стояла такая же стужа, как и снаружи дома. Серая каменная кладка стен погреба вся была покрыта серебристым слоем инея, который искрился в свете пламени свечи, что я держал в подсвечнике перед собой, аккуратно спускаясь по каменным ступеням. За время моего заточения полки по периметру стен, на которых я хранил свои запасы, изрядно опустели. Большинство ящиков на полу, в которых хранились овощи и некоторые фрукты, также были пусты. Выпуская белые облачка пара, я прошёл к стене напротив и взял остатки приготовленного вчера вечером блюда. Это была жареная свинина с картошкой.
Поднявшись наверх, я не стал тратить своё время на подогрев, а решил съесть кусочек холодным. В случае успеха можно будет и подогреть, а сейчас мне было не так важно, после какого блюда меня будет рвать: подогретого или нет.
Вначале я понюхал холодное мясо, а затем картошку, но, как и в прошлый раз с водой, никаких необычных запахов не почувствовал. Наконец настроившись, я сделал глубокий вдох и выдох, а затем, откусив небольшой кусочек мяса, принялся его жевать. На вкус мясо тоже было вполне обычным. Прожевав, я с трудом его проглотил – после прошлой рвоты у меня осталась сухость во рту. Но не успев, по моим ощущениям, пройти весь пищевод до желудка, как этот кусок попросился назад.
Спустя пару минут, когда спазмы желудка наконец прекратились, я измотанный водрузился на кухонный стул. Желудок ныл от такого количества в обычное время ему несвойственной работы. Во рту стоял привкус мяса с небольшой примесью желудочных соков, которые успели выделиться, пока я его жевал. Рот стоило бы прополоскать, но я боялся нового приступа рвоты, поэтому приходилось терпеть подобное положение дел.