— Они идут, — простонал Борг. — Нас погребут заживо в этой каменной утробе! И чего мы добились, нашли вот ЭТОГО?!
Рагнар посмотрел на пульсирующие капсулы, на мерцающего аэфирна, на артефакт в своей руке. Меч или петля? Ответа не было, был только надвигающийся резонансный рёв Порядка.
— Не замуруют, — сказал он, и голос его звучал чужим. — Они идут сюда всё уничтожить. Наше прошлое, наше будущее. — Он поднял осколок. — Значит, встретим их, с огнём и камнем. И с этим. — Он ткнул артефактом в сторону безразличного аэфирна. — Свидетелю будет на что посмотреть.
Пульс
Труба была адом из ржавого металла, токсичной слизи и резких поворотов, что били его тело о стенки. Он плыл по течению чёрной, вонючей жижи, цепляясь щупальцами за выступы, чтобы не разбиться. Тихий Зов был его единственным светом в кромешной тьме, пульсируя от двух артефактов Предтеч у его. Отторгнутое щупальце «Единицы» он всё ещё инстинктивно прижимал к себе. Собственная биоалхимия поддерживала в отростке слабую искру жизни, но это был тяжёлый груз — физически и… ментально.
Вода — если это можно было назвать водой — меняла вкус: от гнилостно-сладкого к едкому, химическому. Пульс чувствовал жжение на коже, когда его тело менялось, выделяя новые защитные ферменты, уплотняя эпидермис. Ощущал мутацию — крошечные, твёрдые наросты на суставах щупалец, дополнительный слой слизи в дыхательных путях. Цена выживания в яде. Он дитя болот, но даже болота Терры Инфимы были раем по сравнению с этой искусственной геенной.
Зов привёл его к ответвлению — труба уходила вниз, в ещё более густую тьму, но оттуда тянуло приятным запахом… горячего камня? Серы? И звуками — глухими ударами, скрежетом и… тихим, жалобным писком.
Пульс протиснулся в узкий лаз, труба расширилась в затопленную камеру. Здесь вода — жижа? — была теплее, гуще от взвеси минералов. И в ней… копошились они. Крупные, червеобразные существа с каменистыми пластинами на спинах, медлительные и мощные, с тупыми головами и челюстями, созданными для дробления камня. Но не свободные, как в том смутном видении, что мелькнуло у него в сознании, а рабы.
Их огромные тела были прикованы толстыми цепями к стенам и друг к другу. Челюсти, способные перемалывать породу в чистый песок и плодородную глину, были закованы в резонансные намордники, оставляя лишь крошечные отверстия для питания. Вместо каменной пыли они перемалывали потоки токсичных отходов, текущие сверху. Хитиновые панцири были покрыты язвами, наростами, следами плетей. Рядом плавали их экскременты — песок, глина, металлические окатыши. Жалобный писк исходил от молодняка: мелких, полупрозрачных личинок, плавающих в отгороженной сетью зоне, куда сбрасывалась чуть менее токсичная жижа. Их ждало неприятное будущее — намордники и цепи.
Пульс замер, прижавшись к мокрой стене, и биолюминесценция погасла полностью. Он чувствовал их боль, не мыслями, а биохимией — феромоны отчаяния, страха, физической муки висели в воде густым облаком. Его подавленный коллективный разум дрогнул. Это была не его боль, но боль такая же глубокая. Боль орудий, инструментов Доминиона, таких же как он сам.
Один из них, самый большой, с обломанным клыком на челюсти, повернул свою огромную голову в его сторону. Крошечные глаза уставились на Пульса. В них не было угрозы — лишь усталость, глубокая, бездонная усталость.
Вибрация артефактов на груди Пульса вдруг усилилась, направленная на существ. На их цепи? На резонансные намордники? Пульс почувствовал крошечный всплеск энергии, неразрушающей, но резонирующей на частоте, на которой работали цепи и намордники. Словно ключ, вставляемый в замок. Один из резонансных замков на цепи крупного кремнежуна слабо мигнул синим светом… и погас. Цепь ослабла, звено разомкнулось с тихим щелчком.
Тот дёрнулся, и его тупая морда выразила непонимание. Он потянулся к наморднику. Пульс, движимый не мыслью, а чистой биохимической реакцией на боль и зов артефактов, протянул к нему щупальце. Просто направив импульс той же странной, резонирующей частоты.
Замок намордника на челюсти дрогнул… и раскрылся. Тяжёлая металлическая клетка с резонансным излучателем внутри с грохотом упала в жижу.
Скрежет челюстей других рабов замер. Здоровяк потрогал свою освобождённую челюсть, потом посмотрел на Пульса, на артефакты у его груди, которые слабо мерцали. В глазах загорелся тусклый, немыслимый огонёк надежды. Он издал низкий, вибрирующий звук — не писк, а призыв. К своим.