Теперь нас остались лишь десятки — жалкая горстка беглецов, вырвавшаяся из гибнущих шахт и гетто под городом-ульем. Синева плыла рядом, её бирюзовые узоры поблёкли, но не угасли — в них теплилась немая стойкость. Её песня, похожая на тихий шелест листьев и первокрик новорождённой воли, звучала в моём разуме умиротворяющим напевом. Она сжимала свой осколок, как последний щит, как ядро собственного «я».
Так же, как и каждый из нас сжимал то, что сумел унести: древние осколки Предтеч, трепещущих детей, стонущих раненых... и хрупкую, бесценную Зелень. Она лежала в моём щупальце, завёрнутая в слой защитной слизи. Её зелёный свет был слабым, но устойчивым. Не просто биение клеток, сознание. Робкое, испуганное, но живое. Я спас её, а она спасла меня и теперь мы были связаны. Как я был связан щупальцем с запястьем Рагнара.
Он шёл впереди, и его шаги были тяжёлыми и мерными, словно двигалась с места сама гора. На его широкой спине, как на погребальном щите, покоилось безжизненное тело Борга. Старик не дошёл, ео сердце разорвалось в груди в тот миг, когда обрушился свод, подаривший нам путь к свободе.
Рагнар не бросил его в пыли и мраке, не бросил нас. Его кожа, цвета выжженной земли, была испещрена сажей, запекшейся кровью и... шрамами. Но не теми, что оставляют плети гармонизаторов, это были тонкие, призрачные трещины, что светились изнутри холодным огнём — молчаливые свидетельства той секунды, когда он вогнал свой артефакт в самое сердце Порядка, вобрав в себя энергию Предтеч. Его ярость — та ослепительная, всепоглощающая вспышка — угасла, истощив себя до дна, осталась лишь вселенская усталость и что-то... пустое на её месте.
Но его рука под моим щупальцем была твёрдой и неумолимой, как сама скала. Она была якорем в этом бушующем море неизвестности, что раскинулось вокруг. А еще я понимал, что под всей тяжестью этой тишины, нур-халадец, титан прошлого в облике смертного, принёс в жертву всё что у него было: своих сородичей, своих близких, свою ярость и даже собственную душу — всё, лишь бы сокрушить железную хватку кименов. И весь этот груз давил ему на плечи куда сильнее тела павшего товарища.
Он замер на краю разрушенного города, с нежностью, немыслимой для его грубых рук, опустил тело Борга на холодную землю, и повернулся ко мне. Янтарные глаза, в которых уже не было и следа от слепой ярости встретились с моими. Несколько чёрных точек против двух потухших углей. Мы не нуждались в словах, мы оба ощущали сокрушительную тяжесть спасённых жизней. Невыносимую тяжесть этого Эха, что мы вынесли из глубины могилы Порядка, как самое ценное и самое горькое наследие.
— Ну что, болотник, — его голос прорвался, словно скрежет валунов, перекатывающихся в глубине ущелья. Он медленно обвёл взглядом руины Предтеч, эти разбитые скорлупы былого величия, скелеты цивилизации, ставшие нашим пристанищем. — Наш новый дом, да?
В его словах не было вопроса — лишь горькое, безрадостное признание. Признание конца одного пути и начала другого, во мраке и прахе.
Я ответил ему мерцанием, в котором дрожали все мои страхи. «Неизвестно. Возможно. Страшно». Одно из моих щупалец, бережно сжимающее хрупкую Зелень, медленно протянулось к самому краю города, туда, где начинались бескрайние, отравленные пустоши, обещавшие лишь гибель.
Рагнар вздохнул — это был стон всей его израненной души, тяжёлый и горестный. Его взгляд поднялся к «небу», той ядовитой дымке которую все разумные расы называли «Сирадный покров», что вечно висела в небесах, окрашивая мир в гнилостные, унылые сумерки. Затем его глаза, полные скорби, устремились назад, за горизонт, откуда мы пришли, где в грязной пелене вспыхивали один за другим тусклые, бездушные огни. Они были далеки, но в их методичном, неумолимом пульсе читалась холодная неизбежность.
Санитарный протокол — «Окончательное решение». Слова, которые я услышал от него и которые теперь обжигали мое сознание ужасом. Кимены делали то, что делали всегда — стерилизовали реальность. Они выжигали болото, уничтожали гетто тельхид, и, возможно, в эту самую секунду обрушивали тонны камня на шахты нур-халад, хороня заживо всех, кто осмелился там родиться, выжить... и надеяться. Они стирали саму память о нашем бунте, о нашем существовании. И от этого молчаливого, методичного уничтожения становилось страшнее, чем от грохота любой битвы.