— Что ты нашёл?! — Гарт шагнул ближе, прут замер в готовности ударить. — Отдай! Все находки — собственность Хора!
Рагнар спрятал находку за пазуху, под грубую робу. Леденящие края прижались к коже, странным образом усмиряя кипевшую в нём ярость. Ту самую «Ярость пламени», что грозила вырваться наружу, раскалив кожу и заставив глаза пылать, — силу, которую его клан, «Расколотый Молот», хранил как последнюю искру чести. Он повернулся к Гарту, медленно поднял лом. В глазах был холодный, выверенный расчёт.
— Попробуй взять, предатель, — его голос прозвучал тихо, но опасно. — И твоя броня не спасёт тебя от камня, который «случайно» сорвётся тебе на голову к концу смены. Шахта — опасное место, особенно для крыс.
Шум работы вокруг стих. Сородичи смотрели на них, в тусклых глазах загорелись искры — не надежды, но злорадства и старой, как сами горы, ненависти к предателю. Ненависти, что раздирала их подпольное общество на «чистые» кланы, вроде «Расколотого Молота», и «предателей» из «Тихой Наковальни». Рагнар чувствовал это — они ненавидели Гарта куда сильнее, чем боялись его прута.
Надсмотрщик замер, и в его глазах скользнула неуверенность. Он оглядел окаменевшие, ненавидящие лица рабов, и встретил безмолвный, единодушный приговор. Гарт сжал челюсти, сглотнув ком собственного страха.
— Завали дыру, Рагнар, — произнёс он, отступая на шаг, и его голос потерял былую сталь. — И… работай, ради дочери.
Резко развернулся и зашагал прочь — широко, нервно, почти бегом — к своему островку безопасности, к зоне надсмотрщиков. Его сгорбленные плечи, напряжённая, неестественная походка кричали о страхе громче любых слов.
Рагнар опустил лом. Не время, ещё не время. Посмотрел на пока заваленный лаз, почувствовал ожог артефакта у груди, увидел искры в глазах сородичей. Эти искры нужно было раздуть в настоящее пламя. Старый Ургон должен был узнать обо всём: о дыре, об артефакте Предтеч, о страхе предателя.
«Выживай, копай, жди» Но теперь ждать стало невыносимо. Холодный артефакт был словно немым призывом к действию.
Пульс
Ощущения от осколка проникали в кости, в щупальца, в те тёмные уголки, где только недавно начало шевелиться нечто, напоминающее мысли. Тихий Зов превратился в Гул, похожий на тот, что доносился из пролома в шахте Рагнара, но здесь, в чане биореактора, он резонировал внутри Пульса, отзываясь в каждой клетке, в каждом мерцающем пятне на его коже.
«Они знают».
Осознание пронзило его, остро и ясно. Невидимые паутины Порядка, резонансные сети города-улья, опутавшие всё, чувствовали аномалию — вибрацию осколка, искажение в их безупречной геометрической симфонии.
Наверху, за толстыми стеклами обзорной платформы, возникли тени. Два кимена. Не обычные надсмотрщики-гармонизаторы с прутами, ежедневно патрулирующие гетто тельхид — их броня была тоньше, изящнее, отливая холодным синим. Глаза за шлемами оставались невидимы, но Пульс ощущал их внимание на себе: сканирующее, холодное, как лезвие ножа. Продвинутые инструменты Доминиона — регуляторы.
Один из них поднял руку. На запястье — устройство, испускавшее едва видимую волну: не боль, не приказ, а чистая, проникающая волна сканирования. Она прошла сквозь чаны, сквозь тёплую органическую жижу, сквозь тела тельхид. Пульс сжался, его шкура вспыхнула хаотично, ярко-жёлтым цветом паники. Он попытался подавить её, сделать кожу тусклой, как у других, но осколок на груди… ответил. Микроскопическая рябь пространства, невидимая глазу, но ощутимая им как крошечный щелчок-протест. Защитный барьер?
Регулятор в синей броне резко повернул голову в его сторону. Устройство на запястье замерцало интенсивнее. Второй что-то произнёс в скрытый комлинк, и голос, искажённый фильтром, донёсся как металлический скрежет.
Пульс замер, каждое из щупалец онемело. Страх был физическим, густым, как слизь реактора. Его только что зародившееся «Я» сжалось, готовое лопнуть. «Они нашли. Они придут. Забрать. Уничтожить». Осколок был его… всем. Ключом к пониманию себя и окружающего мира.
Рядом копошилась тельхид, та самая «Единица» с искривлённым щупальцем. Пульс, движимый внутренним порывом, протянул к ней одну из своих конечностей — не для утешения, а для… связи? Он попытался направить к ней струйку феромонов — не успокоения, а тревоги, опасности. «Спросил? Видишь? Чувствуешь? Они здесь».