Это был жалкий намёк на то, что было когда-то: их распределённый коллективный разум, где не было ни иерархий, ни собственности, а лишь единый фокус на экологическом балансе, общение через сложнейшую биохимию — феромоны, мерцание кожи, самую жизнь. Теперь же всё это было подавлено, сведено к примитивным реакциям страха и боли.
«Единица» медленно повернула несколько глаз в его сторону. Её взгляд скользнул по нему, по его ярко мерцающей коже, по регуляторам наверху. В её обычно пустых глазах что-то отразилось, словно пузырь воздуха в гниющей жиже. Не понимание, а чистый, животный, неосознанный страх перед надсмотрщиками. Её щупальце судорожно дёрнулось, после чего она резко отвернулась, погрузившись в помешивание с удвоенной, механической скоростью. Отгородилась.
Пульс почувствовал ледяной укол отчаяния. Она не поняла, лишь испугалась его паники, его яркости, привлекающей внимание регуляторов. Он был один. Совсем один в этом море подавленной плоти. В этом гетто для наиболее угнетённых, тех, кого воспринимали лишь как живой инструмент или биомусор, чей разум был разорван и подавлен. Синий регулятор указал на него точным, плавным жестом. Другой кивнул.
Пульс прижал осколок к груди изо всех сил и непонятные ощущения пронзили естество. Тихий Зов сорвался в крик — беззвучный и отчаянный, крик только что родившегося разума перед лицом неминуемого уничтожения. Он должен был бежать. Но куда? Биореакторный комплекс был лабиринтом из чанов, труб и смертоносных фильтров. Наверху — враги. Выходы заблокированы полями подавления, а регуляторы уже спускались по сервисной лестнице, их синие доспехи мерцали в тусклом свете, словно крылья хищных насекомых.
Пульс посмотрел вниз, в бурлящую, вонючую жижу биореактора — густую, горячую, смертельную для большинства, но не для него. Не для тельхид, ребёнка болот, чья врождённая биоалхимия — экстремальная регенерация, адаптация к ядам и средам — позволяла выживать там, где другие гибли. Это была не надежда, но прыжок в бездну. И всё же бездна была предпочтительнее синих доспехов и сканирующих лучей.
С последним взглядом на «Единицу», которая упорно не смотрела на него, Пульс сделал глубокий вдох и нырнул в тёплую, удушающую тьму чана. Органика сомкнулась над ним. Хаотичное мерцание его кожи погасло, поглощённое гниющей массой. Остался лишь гул осколка у его груди, всепоглощающий страх и единственная мысль: «Беги. Или умри, только что родившись».
Глава 3
Рагнар
Под грубой тканью робы артефакт был неумолимым напоминанием. Не о том, что было, а о том, что может случиться. О хрупком, как стекло, будущем, что может разбиться от неверного шага. Гарт давно исчез, растворившись в пыльных тенях зоны надсмотрщиков, но его страх витал в воздухе, кислый и знакомый. Страх предателя — лучшая приманка для паранойи Доминиона кименов.
Рагнар сделал вид, что заваливает пролом: камни с грохотом обрушивались вниз, поднимая новые тучи пыли. Но шахтёр оставил лаз — узкий, почти незаметный, словно трещина в броне Порядка. Этого пока хватит.
— Видал, как он спрыснул? — сиплый шёпот Борга прозвучал слева. Старый шахтёр, лицо которого было изрыто шрамами глубже, чем самые старые штольни, подошёл к Рагнару, Зелёные глаза, обычно мутные, сейчас сверкали диким огоньком. — Трясся, гад ползучий, словно крыса перед обвалом.
— Не обвал его страшит, — прохрипел Рагнар, швыряя последний камень со звериной силой. — Он почуял в этих стенах то, что раскалывает не породу, а черепа предателей.
Другие нур-халадцы, услышав их разговор, зашевелились. Близко не подошли, чтобы не провоцировать надсмотрщиков, которые пялились на сборище шахтёров из своей безопасной зоны. В Рагнара упёрлись два десятка тяжёлых, как свинец, взглядов. В них была дикая жажда увидеть кого-то, кто спустя сотни лет рабства наконец-то ударит. Как сломает хребет хоть кому-то из «Тихой Наковальни».
— Камня тут — на век хватит, — хмыкнул Борг, сжимая рукоять кирки. — Как и прутов у гармонизаторов.
— Камню — быть щебнем! — громовым голосом прогремел Рагнар, с силой ударяя себя в грудь. Под грубой тканью скрывалась выжженная эмблема клана — расколотая наковальня. — Но Молот не бьёт наугад, он обрушивается тогда, когда рука твёрдо знает куда, когда цель дала трещину.