Рагнар сжал артефакт в ладони: меч, петля, бездна. Выбора не оставалось — только вперёд, сквозь пролом, в зияющую пустоту, навстречу призрачному мерцанию. Ради Лоры, ради всех, кого он знает, ради мести и тлеющих углей, что обязаны были вспыхнуть всепожирающим пламенем.
Пульс
Тьма, густая, горячая, давящая, облепила его, проникла в щупальца, в поры, в только что открывшиеся каналы мысли. Он плыл — не в воде, а в самой плоти, в разлагающейся, полупереваренной органической массе биореактора. Его мир сузился до булькающих звуков распада, невыносимой вони и гула осколка у груди.
Биоалхимия — инстинкт выживания, заглушающий паническое «Я» — взяла верх. Кожа уплотнилась, выделяя едкую слизь, нейтрализующую самые агрессивные ферменты чана. Лёгкие фильтровали ядовитые газы, вытягивая скудный кислород из гниющего бульона. Щупальца двигались автоматически, проталкивая тело сквозь плотную взвесь, чувствуя токи и течения в этом живом аду. Он не знал, куда плыл. Только от: от синих регуляторов, от сканирующих лучей, от немыслимой идеи возвращения в статус «Единицы».
Тихий Зов превратился в компас — неумолимо ведущий вперёд, к самому дну чана, к сливному коллектору, туда, где отходы уплотнялись перед отправкой в ещё более страшные недра перерабатывающих заводов.
Внезапно тельхид наткнулся на что-то твёрдое. Не камень и не металл, а что-то… знакомое. Он ощупал объект: длинный, тонкий, покрытый мутировавшими наростами. Щупальце, отторгнутое, мутировавшее до нежизнеспособности и сброшенное, как у той «Единицы» в гетто рядом с ним. Он почувствовал слабый, угасающий биохимический след — страх, боль, безысходность.
Пульс замер, его собственные щупальца сжались. Этот внезапный порыв был частью его сути — глубоко травмированной, напуганной, но развивающей невероятную внутреннюю стойкость. Жалость? Да. Но сильнее — вина. Он оставил её, ту «Единицу», бросил на милость регуляторов. А они… они не пощадят никого, кто был рядом с аномалией. Её могли уничтожить или отправить на «оптимизацию» — в лаборатории, где тельхид ломали и собирали заново, исправляя «негодные инструменты».
Осколок на груди дрогнул и гул сменился сложной вибрацией. Зов стал… настойчивее? Или это был его собственный разум, это любопытство, инстинктивная тяга к знанию и смыслу, проецирующий ужас на древний артефакт? Пульс обхватил отторгнутое щупальце, которое было холодным и чужим, но в нём была искра той же боли, что горела в нём самом.
«Беги. Спасай себя», — настаивал хрупкий голос разума, такой новый и неуверенный.
«Она одна из нас. Брошенная», — отвечал другой голос. Голос эмпатии, голос того, кто способен на яростную защиту тех, кого считает частью себя. Или же это был просто страх одиночества в этой бесконечной тьме?
Он не принял сознательного решения, биоалхимия сработала сама. Его щупальца обвили отторгнутый кусок плоти, кожа на контакте замерцала, выделяя ферменты не регенерации, а… интеграции. Словно его тело, помнящее симбиоз болот, пыталось принять этот кусок обратно, сделать его частью себя, залечить рану, нанесённую не природой, а Доминионом кименов.
Это было отвратительно, безумно, опасно. Но он не отпустил. В этой немой ярости, в этом упрямом сохранении чужой боли проявлялась его развивающаяся стойкость. Он тащил этот мёртвый груз сквозь кишащую микробами жижу, следуя Зову, который вёл его всё глубже.
Наконец его «ноги»-щупальца упёрлись в шероховатую поверхность дна — в слизь и осадок. И в источник Зова. Теперь это было не просто вибрацией в костях: тусклое, хаотичное мерцание пробивалось сквозь толщу отходов. Исходящее не от живого существа, а от чего-то погребённого.
Пульс начал копать. Щупальца огрубели, отбросили лишнюю массу, приняли конусовидную форму для удобства. Мерцание усиливалось: синий, зелёный, багровый — цвета, которые он чувствовал даже в кромешной тьме. Он наткнулся на знакомый сплав, тот же холодный, инертный материал, что и его осколок.
Это была часть чего-то большого — пластина, кусок труба? Он не мог понять, но сразу же прижался к находке и почувствовал те же ощущения, что от своего осколка у груди. Гул слился в странную, диссонирующую, но мощную симфонию. В голове, скованной страхом и болью, пронеслась вспышка — не образ, а ощущение: огромного мёртвого города под болотами, звёзд, падающих сквозь разломы в небе, и… тишины. Абсолютной, подавляющей тишины после конца.