Трент замер, чувствуя, как даже Дэвид Миллер начинает суетиться. Он встал, прошёл к окну и закурил, не потрудившись даже приготовить пепельницу. Дина отставила кружку и задумалась, заговорив только спустя долгое время:
— Она видела, как кто-то гулял по полю, когда они ездили со школой в соседний город на песенный конкурс. И сказала, что он постоянно тёрся у заправки…
— Это был Бен? — его собственный голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды.
— Нет, тот был высокий. Лиззи ещё сказала, что… он не похож на местного. Она видела его пару недель назад. Он пытался поговорить с Беном возле старой заправки. Говорил что-то…, а мальчик убежал.
Трент стоял, не двигаясь. В висках застучало.
Высокий. Не местный. Заправка.
Образ всплывал из его собственного провала в памяти, как призрак, проявляющийся на плёнке. Или он всё снова перепутал?
Сбежавший или украденный ребёнок десяти лет, волосы чёрные, стрижка…
Ручка замерла над листком, но он сделал несколько надписей и пометок, скрывая собственную озабоченность. За кем он гнался перед тем, как проснуться в канаве?
Сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до въезда в город и завалиться к Оуэну?
Сколько раз придётся угрожать ему налоговой, лишь бы добиться хоть слова? Станет ли Оуэн покрывать незнакомца ещё раз?
— Офицер, у вас телефон надрывается, — недовольно проговорил Дэйв сквозь зубы, и Тренту пришлось вынырнуть из размышлений.
— Спасибо, вы помогли.
Он развернулся — время шло на минуты, и нужно было хотя бы попробовать туда доехать. Если мальчика видели в поле, то с ним могло быть что угодно: Линовски вспоминал все те ужасные и отвратительные вещи, о которых слышал по радио, по телевизору. О которых рассказывал Ханнигер, постоянно морщась от жалости и отвращения.
Никто не хотел верить в то, что Бен мёртв. Медленно шастающие по улице добровольцы выглядели как зомби, которых выпустили, чтобы они доживали свои дни, но Линовски не мог позволять себе отчаиваться и хоронить Бена заранее.
Погода не становилась лучше, а лишь глушила и без того скудные звуки ветра, сигналок полицейской машины Беннетта, зовущих по имени людей.
Трент припарковался у знака, в очередной раз подметив, что цифра не изменилась. Это немного успокоило. Он прошёлся вдоль заправки, вглядываясь в пустые иссохшие кусты, обходя здание, колонки, кивая Оуэну сквозь стекло, но так и не уловив его настроения.
Боясь, что когда-нибудь его взгляд зацепится за серую футболку с ориентировки, Линовски вновь зажмурился и подождал, прежде чем спуститься в канаву, из которой недавно выбрался сам.
Что-то странное, похожее на зов отчаяния, вскипело в нём, когда он снова осмотрел беспечный пустой горизонт. Алабама переходила в Миссисипи, а дорога терялась вдали, уходя вниз, а затем возвышаясь обратно.
Куда мог сбежать Бен Доусон? От вечно работающей матери, вынужденной пропадать в парикмахерской и жертвовать вниманием сына? От взбешённого отца, чья фигура от алкоголя расплывалась в необозримом будущем и оставляла бедного Бена в глубоком страхе каждую секунду наедине?
Трент присел на корточки, заметив, как дыхание участилось. Что-то яркое, похожее на клочок мусора или отрывок газеты, приковало его взгляд всего в нескольких футах. Он понадеялся, что нашёл хоть что-то, что могло бы прояснить ситуацию.
Ощущение полного замешательства лишь усилилось, когда он встал, сделал пару шагов к бумажке и поднял её.
Пластик, потёртый, на котором едва можно различить буквы. Луизианские права, потерянные кем-то уже достаточно давно, выданные в Новом Орлеане, с истёкшим сроком годности.
Присмотревшись внимательнее, Трент пошатнулся, подумав, что от шока разучился читать. Несколько раз моргнул, протёр глаза рукавом куртки — и ни единая буква не сменилась другой.
— Нет, нет, что это ещё за хрень…
Он протёр права пальцами, затем со всех сил растёр об колено, но иллюзия так и не спадала.
Издевательские буквы оставались на месте.
Права принадлежали Тренту Линовски, рождённому в 1971 году, и срок их истекал в 2010-м, и зарегистрированы были на адрес, которого он никогда в жизни не знал.
Трент никогда не был в Луизиане, тем более — в Новом Орлеане, и фотография на найденных правах была стёрта чем-то острым, оставив лишь белый изуродованный пластик на том месте, где когда-то было лицо.