Как она могла смириться так быстро? За день?
Это невозможно.
Невозможно.
Линовски просидел в машине у собственного дома несколько часов, прежде чем выйти из салона.
Лучше не становилось, а голова начинала раскалываться.
Нужно поговорить с матерью Бена.
Может, её просто запугал Мёрфи, лишь бы не поднимать на уши окружную полицию.
И может, Трента хотят обвинить в болезни, ведь если он расколется и покажет кому-нибудь поддельные права…
Нет.
Никто не должен знать.
Глава 7.
В тот вечер не было смысла никуда ехать: парикмахерская, в которой работала Доусон, закрывалась даже раньше, чем полицейский участок уходил на вечернее дежурство. Проезжая по центральной улице на пути к дому, Линовски более не видел ни разгуливающих по кустам добровольцев, ни даже небезразличных подростков из старшей школы.
Мёрфи сыграл отлично: по щелчку его пальцев расследование сошло на нет, оставшись только утренним потрясением и лёгкой тошнотой в самом Тренте, который старательно избегал со всеми зрительного контакта.
Сосед слева, тучный мужик с неестественно густыми для своего возраста волосами, перекинулся через невысокий забор между участками:
— Трент! Так что там с мальчишкой? Есть что?
— Ничего, Майк.
— Какой кошмар...
— Мы не нашли его, — коснувшись ручки двери, Трент поднял взгляд и пожал плечами, — Будем искать дальше, но надежд мало. Более сотни человек сегодня вышли, чтобы помочь.
— Да уж… — цокнув, Майк отвернулся.
Линовски был рад, что разговор не зашёл дальше, что не пришлось вытаскивать из себя то, что могло травмировать не только его самого, но ещё и других соседей поблизости. Слухи расползаются быстро, и скорости этой можно позавидовать — лучше бы так спешили рассказать о хорошем.
И лучше бы с такой скоростью искали Бена, а не говорили о том, насколько неблагополучная была у него семья.
— К чёрту, — Трент закрыл за собой дверь и привалился к стенке, стаскивая куртку, — Нужно отоспаться, нужно поспать…
Разговоры с собой больше не помогали: если раньше Линовски мог спокойно обсуждать в собственной голове всё, что только взбредало, то сейчас у него не оставалось совершенно никаких мыслей, чтобы их было комфортно распределить.
Он вновь заставил себя вытащить из карманов права, положил их на кухонной стойке, предварительно включив свет, но ничего так и не изменилось. Слева — он, офицер полиции города Гетвуд, фотографии пара лет. На ней у него ещё не такие длинные волосы и их не приходится заводить за уши, чтобы не лезли в глаза. А справа — стёртое нечто, названное им же, но из другого места.
Верить в сумасшествие — лучший ли из вариантов в такой ситуации? Вряд ли. Но это его имя, его дата рождения. По краям рамки, где была некогда фотография, всё ещё осталось нечто сероватое, похожее на очертания силуэта и даже прядей волос, но вырисовать собственное лицо там никак не выходило.
Не став пить обезболивающие, Трент открыл бутылку с виски, стоявшую у кресла, сделал несколько больших глотков, натянул на тело мешковатую толстовку и свалился на диван в маленькой гостиной, совершенно забыв о правах. Смотреть на них — только копаться в и без того гудящей голове.
Ему всегда говорили, что для работы в полиции он слишком слаб морально, однако постоянно хотелось доказать обратное. Трент и жил для этого — большую часть подросткового периода растратив на пустую болтовню и жажду показать себя лучше, чем он есть.
Это видел и Мёрфи, ведь что может быть более благородным, нежели молодой полицейский, переживающий за маленького мальчишку, которого мутузил собственный отец, а мать едва появлялась дома?
Душещипательная картина, с которой Линовски провалился в глупый сон. Там ему казалось, что у Бена всё было хуже, чем на самом деле говорили соседи…
А могло ли быть лучше?
Дом у них маленький, в самом конце района, в «петле», уходящей обратно в более привлекательные районы. Бен обитал в недо-комнате, которая была номинальной — гостиную и его спальное место разделял старый книжный шкаф, никаким образом не защищавший от родительской ругани.
Он всё ещё слышал эти крики, материнский визг, когда отец в очередной раз замахивался на неё… чем-нибудь.
Холодные «Ложись спать, мелкий засранец» и редкие «Всё будет хорошо, малыш». Быть может, раньше они жили где-то в другом месте?
Или у них была другая жизнь. Другой быт, полный счастья, которое потом рассыпалось старой краской на дверях. Может, отец начал выпивать, заливая увольнение?