Тишина. Никаких шагов, шёпота или голосов. Трент обошёл дом, ощущая себя по меньшей мере идиотом — не стал бы Ханнигер так над ним подшучивать?
— Ты же не настолько говнюк, правда, Алан? — прошептал Линовски сам себе, снимая с ремня фонарь и пытаясь просветить комнату через стекло в двери с другой стороны дома.
Кухня. Как он и думал — маленькая, неудобная, с одной стойкой и старым холодильником. Вновь пустые бутылки, но из-за кромешной тьмы больше деталей рассмотреть не получилось. Те очертания, которые были доступны зрению, выглядели по меньшей мере печальными.
Ничего подозрительного. Просто старый, богом забытый домик, каких в Гетвуде полно — и даже больше. Обычная семья, но кто именно?
Трент отошёл, чуть не врезавшись в разобранный на заднем дворе шкаф. Двери, стенки и полки — всё лежало в огромной куче, похожей на будущий костёр. В остальном двор был пустым, запущенным, огороженным низкой деревянной изгородью, как и у многих, заваленным листвой с облезших деревьев.
В машине Линовски смог наконец-то выдохнуть. Ему никогда не нравились такие тёмные, глухие места — ненароком можно встретить что-нибудь тревожное. За его три года работы в полиции опыта он набрался лишь в том, чтобы успокаивать бушующих мужей и пугать школьников, которые пытаются купить бурбон по поддельным документам.
— Приём. Алан, Южная-Вашингтон, 8 — чисто. Никаких следов взлома, полная тишина. Никого нет дома.
— Понял, патруль. Это дом семейки одной, нужно будет о них разузнать. Слишком тихие, впервые от них получили звонок. Я перерыл шкафчик с вызовами. Спрошу завтра у Мёрфи.
— Не может быть, чтобы мы кого-то не знали, так ведь? — Трент выехал на дорогу и свернул к следующей улице, последний раз глянув на тихий восьмой дом, — Может, завтра что-то прояснится?
— У меня есть одно предположение, но это всё лично.
— Понял.
— Через час возвращайся, напишешь отчёт и посидим.
— Так точно.
— Трент?
— Что?
Алан помолчал, как обычно, но в этот раз тон его голоса стал куда более тревожным:
— Так мы пойдём в бар или нет? Ты сколько уже обещаешь, а я задрался водить туда Молли. Ей не нравится там.
— Давай лично обсудим, — только сейчас Трент смог натянуто улыбнуться, — Вернусь через час.
— На связи.
Вернув рацию на место, Трент вновь закурил.
Когда все говорят, что быть полицейским в маленьком городе — это отгуливать ежедневный отпуск, то в какой-то мере можно и согласиться: происходящее редко напоминает «На гребне волны», но часто становится похож на отыгрыш плохого психолога.
Особенно семейного — когда такой, как Миллер, проигрывает все деньги в покер, а его жена рыдает в трубку и вызывает офицера, становится не по себе. Приходится собирать мужество по углам сознания, делать вид, что не тревожно — как это вообще возможно, чтобы полицейский выказывал волнение?
Но смотреть на заплаканных детей — всегда жутко. И пусть у Трента самого детей не было, и не будет — он никогда не планирует жизнь так далеко, — не все могут выдержать психологического давления, которое люди оказывают друг на друга.
Трент помнил, как отводил взгляд от кровоподтёка на предплечье миссис Миллер. Помнил, как их маленькая дочь, едва дыша от истерики, выбегала на улицу. Он отчётливо, слово в слово, помнил слова, которые тогда сказала ему супруга бывшего боксёра:
«Сэр, он образумится. Он пообещал, что всё закончится! Я ему верю. Пожалуйста, не забирайте его! Я без него не смогу!»
Окурок полетел в мусорку, а ключи — на стол. Алан уже сидел за общим столом в маленькой комнате отдыха, где из мелкого окна над потолком просачивался прохладный воздух.
Дежурный телефон молчал, а Ханнигер заливал в две кружки нечто, что совсем не напоминало кофе:
— Дэйв дома. Завтра выходит в ночь за тебя. А тебе нужно отдохнуть, — он поднял на Трента глаза и махнул головой на пустой стул, — Давай, совсем немного.
Линовски кивнул. Не ему отказываться от бесплатной выпивки. Присел, взял кружку и посмотрел на Ханнигера. Тот, всегда до этого собранный и всегда с зализанной гелем причёской, сейчас выглядел иначе, глядел в поверхность блестящего виски на дне и кусал кожу во рту.
— В чём дело? — спросил Трент.
— С Молли всё плохо.
Вот, что оно — семейные драмы. Трент мог бы усмехнуться и качнуть головой, мол, не придумывай, всё образуется, нужно лишь подождать, она обязательно всё обдумает и простит.
Но в чужую голову никак не вставить свои мозги.
— Насколько плохо?