— Давай не будем его упоминать? — Подруга лишь утвердительно кивнула.
— Девятка Мечей. Ты в ловушке собственных мыслей, Ника. Это твое настоящее. Это карта беспокойства, которая не дает спать по ночам. Ты сама себя терзаешь.
После этих слов Вероника захотела бросить эту затею с гаданием. Это просто карты. Это неправда! Настя просто хороший считыватель людей.
— Колесо Фортуны, — голос подруги вырвал Веронику из ее мыслей. — Это мощно! Карта хорошая. Она говорит о том, что твоя жизнь стоит на пороге огромного, кармического поворота. Что-то из прошлого… Вернётся, чтобы завершить круг. Судьба вмешается. Это не про бытовые дела.
На словах «прошлое» и «судьба» сердце пропустило два гулких удара, будто оно запускалось заново. Руки заледенели в момент, что Вероника тут же решила их размять и разогреть. Настя же была вся в картах и думала о своем.
— Ну, в общем… Всё сходится с тем, что происходит.
— Судьба у меня проста — получить диплом и забить на представителей мужского пола, — Фыркнула Вероника. И в этот момент, когда Настя собирала карты, выпала еще одна, «рубашкой» вверх.
— Вот это вот судьба, а не то, что ты там только что сказала, — Подруга с полными глазами энтузиазма перевернула карту. — Перевернутая Императрица.
— Ну и что это значит?
— Будто какая-то женская энергия, творческое начало в тебе… Заблокировано очень старой болью. Как будто ты носишь в себе память о какой-то утрате, которая не твоя, но стала твоей, — Настя это все сказала тихо, будто это вообще не было про подругу.
Вероника чувствует, что внутри что-то «кипит». Живот крутило, как при мандраже. Непонятное и странное чувство.
— Всё, хватит. От этих свечей… нехорошо. Пойдём чаю попьём. Я спать хочу.
Настя понимающе посмотрела. Вероника не была любительницей этого всего, хотя всегда поддерживала ее. Но и сейчас подруге было не до этого. И это было правдой. Вероника страдала и переживала боль. По-своему, неправильно. А Насте оставалось лишь быть рядом в нужное время и момент, чтобы не допустить того, что иногда описывает «Девятка Мечей»…
ГЛАВА III
Возвращение в университет после каникул напоминало погружение в чужой, слишком громкий сон. Вероника шла по коридору, и каждый окрик, каждый взрыв смеха отдавался в висках тупой болью, будто её слух за время затворничества отучился фильтровать шум. До тошноты. Настя, бодро шагавшая рядом, что-то говорила о новой палетке теней, что недавно видела в магазине косметики, но слова тонули в общем гуле. Спасительным якорем был макияж. Утром, перед зеркалом ванной, она наносила его с почти ритуальной тщательностью: плотный чёрный карандаш по внутреннему веку, дымчатые тени, слой туши такой толщины, что ресницы казались тяжелыми. Это была не красота. Это была граница. Чёрная рамка, отделяющая её внутренний мир — серый, липкий, безвоздушный — от внешнего.
В аудитории «312» на доске висело расписание дипломных семинаров. Настя, щурясь, прочитала вслух:
— «…консультант — Ласкарис Г.А., к.и.н., РНБ. Первая организационная встреча — сегодня, 14:00, конференц-зал библиотеки». — Имя «Ласкарис» прозвучало как удар низкого колокола. Вероника ничего не знала об этом человеке, но сама фамилия — громогласная, с щебетом «ск» посередине — вызывала смутное, беспокойное чувство, похожее на забытый сон.
— Ласкарис… — Вероника повторила эту фамилию, как бы пробуя на вкус. — Он что, грек?
— Я как-то с ним пересекалась в библиотеке, были вопросы по ведению архивного дела во время нашей недавней практики, внешне он как греческая статуя — красивый, холодный и неподступный.
— Всех-то ты знаешь! — Вероника закатила глаза и улыбнулась подруге.
— Ника, хочешь жить — умей вертеться… И заводить знакомства! — С укором произнесла Настя, жуя жвачку. Они вместе отправились на следующую пару по философии. К двум часам Веронику накрыла свинцовая усталость. Бессонные ночи, проведённые в порочном круге мыслей о Максиме и лезвии, а еще эти скучные убаюкивающие пары давали о себе знать. Веки наливались тяжестью, тело просило забытья. Конференц-зал библиотеки был полутемным, прохладным, и в его гробовой тишине сон казался единственно разумным занятием. Она прокралась внутрь одной из последних и забилась в самый дальний угол, в кресло у окна, затенённое высоким шкафом с фолиантами. Здесь её не было видно. Здесь можно было притвориться пустым местом, раствориться в прохладной тьме. Она сняла очки, которые носила для снятия напряжения, прикрыла глаза, чувствуя, как тяжёлый, сладкий мрак начинает затягивать её. Дверь открылась ровно в четырнадцать ноль-ноль. Он вошёл без стука. Высокий, в тёмно-сером свитере, с лицом, которое казалось высеченным из слишком спокойного мрамора. Как Настя и сказала. Греческая статуя. Он не посмотрел на аудиторию, не искал зрительного контакта. Его движения были экономными, лишёнными всякой театральности, будто он пришёл не читать лекцию, а провести инвентаризацию.