— Спи, Ника. Я рядом.
ГЛАВА XXX
1453 год.
Ника стояла на коленях у подножия церкви Святой Ирины, вбивая пальцами влажную землю. Она делала это быстро, почти лихорадочно, потому что каждый звук за спиной казался ей шагами священника или стражника. Но никто не шел. Вокруг царил хаос — раненые, крики, плач, стоны, запах крови и гари, смешанный с ладаном, который все еще доносился изнутри храма. И никто не обращал внимания на девушку, которая закапывала в землю то, что осталось от ее матери. Всего лишь горсть золы и несколько зубов, но этого было достаточно, чтобы родительницу Господу.
Она не плакала — слезы кончились в тот день, когда ей впервые довелось увидеть маму под обломками. Теперь внутри была только глухая, тягучая пустота, которая заполнялась болью за других — за отца, который каждую ночь уходил восстанавливать стены, зная, что они все равно рухнут; за Георгия, который метался в бреду в лазарете и звал ее во сне.
Ника засыпала яму землей и прижала ладонь к мокрому холмику.
— Прости, мама, — прошептала она. — Я не смогла похоронить тебя как положено. Но ты будешь здесь. У церкви. Под присмотром Господа.
Она склонила голову, прошептала молитву, а затем поднялась, отряхнула юбку и оглянулась на церковь. Изнутри доносились приглушенные стоны. Георгий был там. Раненый, ослабленный, но живой. Ника вернулась в лазарет и села рядом с ним на холодный каменный пол. Парень лежал на соломенной подстилке, его лоб был влажным от пота, дыхание — неровным. Она смочила тряпицу в уже теплой воде, которую принесла с утра, и протерла его лицо.
— Ты здесь? — прошептал он, почти не открывая глаз.
— Здесь, — ответила она. — Я всегда здесь.
— Твой отец… он вернулся?
— Нет еще, — сказала Ника, глядя в сторону двери. — Наверное, будет на заре.
Георгий слабо сжал маленькие пальцы девушки.
— Береги себя, — сказал он хрипло. — Если со мной что-то случится…
— Не говори так, — перебила она, и в голосе впервые за долгое время прорезалась злость. — Ты выживешь. Мы выживем. Все.
Георгий открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде было столько усталости, что Нике захотелось заплакать, но она сдержалась.
— Ты веришь в это? — спросил он.
— Должна, — ответила она. — Потому что если я перестану верить, то у меня не останется ничего.
Он не ответил. Только сжал ее руку и закрыл глаза.
А Ника сидела рядом, смотрела на его бледное лицо и думала о том, что скоро наступит новый день. И что бы он ни принес — она будет рядом.
***
Десять дней. Или, может быть, двенадцать. Ника сбилась со счета после того, как в очередной раз пришлось перепрятывать раненых из-за того, что османы прорвались ближе к стенам. Палочки на полу были единственным, что удерживало ее в реальности — она просыпалась, доставала острый камень и проводила новую черту. А вечером зачеркивала ту, что была накануне. Так просил Георгий, он же этому ее и научил.
Город умирал. Это было не просто ощущение — это было видно по лицам, по тому, как реже стали звучать голоса, по запаху, который уже не был просто запахом гари и крови. Он стал тяжелее, гуще. Запахом поражения.
Лазарет при церкви Святой Ирины был переполнен. Раненых приносили каждый час — кто-то без рук, кто-то без ног, кто-то с ранами в груди, из которых кровь текла так быстро, что ее не могли остановить даже самые умелые руки. Ника помогала, чем могла. Она перевязывала, поила водой, успокаивала тех, кто уже не мог говорить.
Отец приходил редко. Он возвращался на рассвете, падал на солому рядом с дочерью и засыпал мертвым сном, чтобы через пару часов снова уйти к стенам. Ника видела его лицо — оно стало старше на десять лет. Глаза потухли, руки тряслись, когда он брал хлеб.
— Папа, — сказала она однажды, когда он сидел на ступенях церкви и смотрел куда-то вдаль. — Тебе нужно отдохнуть.
Он не ответил. Только покачал головой.
— Стены не выдержат, — сказал он. — Мы чиним одно, а они разбивают два. Мы не успеваем.
Ника присела рядом и положила руку ему на плечо.