— Тогда зачем ты туда идешь?
Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела раньше. Не надежда. Не отчаяние. Просто спокойная, твердая решимость.
— Ради тебя. Ради детей, которые живы. Ради будущего.
Ника ничего не ответила. Она смотрела на отца, чувствуя, как внутри нее разрастается что-то горькое, но не злое. Смирение.
Ночью, когда все стихло, Ника сидела рядом с Георгием. Его рана затягивалась медленно, но он уже не метался в бреду и даже мог пить воду сам. Он спал, и его лицо было почти спокойным. Она смотрела на него и думала о том, сколько еще дней они смогут держаться. И о том, что каждый новый день может стать последним. Где-то вдалеке раздался гул — ещё один снаряд. Ника вздрогнула, но не проснулся никто. Даже Георгий. Все привыкли. Привыкли к звукам, к запахам, к тому, что мир рушится на куски. Ника легла рядом, положила голову на плечо Георгия и закрыла глаза.
— Завтра, — прошептала она в темноту. — Завтра будет новый день.
***
Еще несколько дней спустя Георгий уже во всю рвался на стену, говоря о том, что готов. Ника видела это по его глазам — в них снова появился тот самый огонь, который почти погас, когда он лежал в бреду. Он снова хотел драться. Хотел защищать. Хотел быть там, где решалось все.
— Ты не пойдёшь, — сказала она, когда он впервые попытался встать, перерождая ему путь.
— Я должен, — ответил он, опираясь на стену.
— Ты едва стоишь.
— Я стою.
Она подошла ближе и посмотрела ему в глаза. В них была та же упрямая решимость, которую она видела у отца.
— Георгий, — сказала она тихо, — если ты умрешь, я не прощу тебя.
Он замер. На мгновение его лицо дрогнуло, но он взял ее за руку.
— Если я не пойду, я не смогу смотреть тебе в глаза, — сказал он. — Потому что я буду знать, что мог сделать хоть что-то, но не сделал.
— Ты уже сделал. Ты выжил.
— Этого мало.
— Нет, этого достаточно. Останься со мной, — Ника расплакалась, хватаясь за руку юноши. Она целовала его ладони, шею, щеки и губы, в надежде, что он услышит ее, послушает. Георгий замер. — Завтра. Ночью. Я отпущу завтра, но не сейчас.
— Ника, — прошептал он, пытаясь отстраниться, но она не отпускала.
— Нет, — сказала она, и голос девушки дрожал. — Нет. Я не отпущу тебя. Я не могу. Мама умерла, город падает, отец уходит каждую ночь, и я не знаю, вернешься ли он. Ты — все, что у меня осталось. Если ты уйдешь, я не выдержу.
— Я не хочу уходить, — сказал он и голос его был хриплым. — Но я не могу остаться, когда другие идут умирать. Ты понимаешь?
Георгий взял девичье лицо в ладони и посмотрел в глаза. Он поцеловал ее — долго, нежно, как будто хотел запомнить этот вкус навсегда. В груди спирало от нехватки воздуха, а слезы заставляли в носу все щипать. Ника не могла поверить, что все это наяву. Девушка упала на колени и еле слышно взмолилась к небу. За что нам эта кара?
Послышался грохот, от которого все внутри перевернулось. От чего-то в голову пришел образ отца. Папа! Ника не могла объяснить свой порыв, но ей захотелось бежать туда, куда он ушел не так давно. Вукол всегда уходил чуть раньше, колбы успеть подготовить все для восстановления. Девушка вскочила на ноги, не чувствуя ни боли в коленях, ни тяжести в теле.
— Ника! — крикнул Георгий, пытаясь поймать ее за руку, но она уже выбежала из лазарета.
Она бежала по улицам, которые больше не напоминали город — они были кладбищем. Обломки камней, тлеющие головешки, тела, которые никто не успевал убрать. В воздухе висела пыль, смешанная с дымом и криками. Она не видела лиц, не различала голосов — только одно направление, туда, где работал отец. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Она споткнулась о камень, упала, ободрала ладони, но тут же вскочила и побежала дальше. Когда добежала до места, где работал Вукол, Ника остановилась. Все, что она увидела, заставило ее замереть — груда камней, перекрывающая проход, и люди, которые пытались разобрать завал. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь, кто-то просто стоял и смотрел в пустоту. Ника подбежала к ближайшему мужчине.