— Он вернется, — сказала себе Ника. — Он обещал.
Она сжала пальцы в кулак и закрыла глаза. Где-то вдалеке раздавался гул, крики, лязг оружия. Весь мир рушился. Но она продолжала сидеть и ждать. Когда стихал гул пушек, мужчины, что были на обороне стен, — возвращались, сменяясь ремесленниками и теми, кто оклемался после лазарета.
Так проходили дни. Он всегда возвращался. Георгий стал тем, за кого Ника молилась и день, и ночь. Лишь бы он жил.
Турки были, казалось, везде. Со стороны суши и моря. Влахерн пал, самому императору пришлось вмешаться на защиту дворца. Все это знал Георгий, а Ника переживала о том почему сына дината не ищет собственный отец? Юноша не знал ответа, всегда говорил о том, это слишком сложно объяснить. Девушка была уверенна, что его искали, но он сам не хотел показываться. Из-за нее.
Ника смотрела на него, когда он спал. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а на щеке запеклась кровь, которую она не успела смыть. Он дышал тяжело, но ровно, и каждый его выдох казался ей чудом. Она сидела рядом, прижимая к груди его руку, и думала о том, что он мог бы быть сейчас в безопасности. Возможно, даже уже в другом месте. В другом государстве. Вместо этого он лежал здесь, на соломе, в пыльном лазарете, где каждый день кто-то умирал.
— Почему ты не возвращаешься к ним? — прошептала она, касаясь его лба. — Твой отец, наверное, ищет тебя. Твоя мать… она, должно быть, молится за тебя каждую ночь.
Георгий не ответил. Он спал. Но Ника знала, что даже если бы он услышал ее, он бы сказал то же, что говорил всегда: «Я не могу их оставить». Она не знала, что он имел в виду. Не знала, боится ли он возвращаться, или не хочет, или просто не видит смысла. Но она знала, что он остаётся здесь. Рядом с ней. И это одновременно наполняло ее сердце теплом и холодом.
Однажды, когда они сидели на ступенях церкви и смотрели на дым, который поднимался над городом, она решилась спросить.
— Георгий, — сказала она, не глядя на него. — Ты не боишься, что твой отец… что он не простит тебя?
Он молчал несколько секунд. Потом повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту же усталость, что и у нее.
— Я боюсь, — сказал он. — Но не этого.
— А чего?
Он взял девушку за руку, сжал ее пальцы и прокрутил золотое кольцо с сапфиром.
— Я боюсь, что если я вернусь, меня заставят выбирать. А я уже сделал свой выбор.
Она посмотрела на него, и внутри нее что-то дрогнуло. Она хотела сказать ему, что он должен быть с семьей, что она не хочет быть причиной его разрыва с ними. Но слова застряли в горле.
Одной ночью, когда весь город не спал луна стала окрашиваться в кровавый цвет. Священнослужители устроили молебен во имя Господня, чтобы остановить злой рок, что надвигался на них. Ника верила, что это был плохой знак.
Толпа текла по узким улочкам, стекаясь к Святой Софии, словно вода в пересохшее русло. Люди шли молча, почти беззвучно — лишь шарканье тысяч ног по камням и приглушённые всхлипы. Они несли иконы, свечи, кресты. Кто-то тащил на руках детей, кто-то поддерживал стариков. В глазах у всех было одно и то же выражение — смесь страха и надежды. Ника шла рядом с Георгием, сжимая его руку так сильно, что кожа над костяшками натянулась так сильно, что вызывала боль. Она не спрашивала, куда они идут. Она знала. Все знали. Святая София была последней надеждой. Если Господь не услышит их сегодня, то не услышит никогда.
— Держись, — сказал Георгий, чувствуя, как дрожит ее рука. — Я рядом.
Девушка кивнула, но не смогла вымолвить ни слова. Когда они вошли внутрь, она на мгновение замерла. Собор был переполнен. Тысячи людей стояли плечом к плечу, заполняя каждый сантиметр пространства. Свет свечей отражался от золотых мозаик на стенах, от купола, где лик Христа смотрел на них сверху с той же бесконечной печалью, что и у людей внизу. Пахло ладаном, воском и потом. Где-то впереди плакал ребенок, и его плач, тонкий и жалобный, смешивался с голосами священников, которые уже начали молитву. Ника подняла голову и посмотрела на купол. Ей казалось, что она видит, как мозаики мерцают, как свет проникает сквозь витражи, окрашивая стены в пурпурный и золотой. Это было величественно. И в то же время трагично.