— Помоги им, Господи, — прошептала она, сама не зная, кому молится — Богу, судьбе или просто пустоте.
Георгий обнял ее за плечи, притягивая ближе. Священники пели. Их голоса поднимались к сводам, переплетались, создавая ту самую неземную музыку, которая в другое время вызывала бы у Ники слёзы умиления. Сейчас она плакала от отчаяния.
— Спаси нас, Господи, — шептали вокруг. — Спаси наш город.
Она сжала пальцы Георгия и закрыла глаза. Молитвы лились рекой, и вместе с ними текли слезы тысяч людей. Они просили о чуде. О том, чтобы стены устояли. Чтобы враг отступил. Чтобы жизнь вернулась в их дома. Но Ника знала. Она чувствовала это. Чуда не будет. Святая София, ее величие, ее светлые купола, ее тысячелетняя история — все это скоро станет лишь воспоминанием. И единственное, что у них останется, — это они сами. Друг у друга. Когда молитва закончилась, наступила тишина. Тяжелая, почти осязаемая. Кто-то упал на колени, кто-то продолжал стоять, вглядываясь в лики святых. Ника повернулась к Георгию.
— Я боюсь, — призналась она.
— Я тоже, — ответил он. — Но мы вместе. И мы будем вместе. Что бы ни случилось.
Она кивнула, и они вышли из собора. В лицо ударил ветер, пахнущий гарью, и луна над ними все еще была кровавой.
***
Ровно один день была страшная тишина. Не гремели пушки, не не поступали раненные. Было спокойно. Ника чувствовала ее каждой клеткой тела — она проникала в уши, в грудь, в пальцы, заставляя их дрожать от напряжения. Ника сидела на ступенях церкви, прижав колени к груди, и смотрела на небо. Оно было серым, недобрым, и казалось, что даже солнце боится показаться над этим городом. Где-то вдалеке кружили птицы, но их крики казались приглушенными, словно они тоже боялись нарушить эту звенящую тишину. Георгий присел рядом с ней. Она не слышала его шагов — он двигался бесшумно, как всегда, — но почувствовала его присутствие. Тепло его тела, запах дыма и пыли, который теперь был частью его, и тот самый, едва уловимый аромат, который она помнила с детства.
— Ты не спишь, — сказал он, и это был не вопрос. Он знал.
— Не могу, — ответила она, не поворачиваясь. — Кажется, если я закрою глаза, то что-то случится.
— Что-то уже случилось, — сказал он. — Город пал. Мы просто еще не знаем, как долго протянем.
Ника повернулась к нему. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, на скуле — царапина. Но его глаза, те самые серо-голубые, смотрели на нее с той же нежностью, что и в первый день их встречи, когда он был просто мальчишкой, с ее матерью.у ручья.
— Я боюсь, — сказала она. — Не за себя. За тебя.
— Не бойся, — сказал он, сжимая ее руку. А после оставил практически невесомый поцелуй на ее пальцах. — Я рядом.
— Ты помнишь, — спросила она, — как мы встретились?
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой всегда замирало сердце.
— Ты пряталась за Феодорой, — сказал он.
— Эй! Не правда! Это мама меня закрыла собой, — возмутилась Ника.
— Но ты была любопытнее.
— Смелее, — поправила она, чуть улыбаясь.
Георгий рассмеялся, и этот смех — тихий, почти беззвучный — был самым прекрасным звуком, который она слышала за последние недели. Она рассмеялась в ответ, и на мгновение ей показалось, что они снова в той мастерской, где пахнет глиной и дымом, где время течет медленно и ничего не угрожает им.
— Я хочу запомнить этот момент, — сказала она. — Навсегда.
— Запомни, — ответил он. — Я тоже запомню.
Девушка положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Она чувствовала его дыхание, его тепло, слышала, как бьется его сердце. Она хотела впитать в себя каждую секунду, каждое прикосновение, чтобы потом, когда все закончится, у нее осталась эта память.
— Георгий, — сказала она.
— Что?