— Устал? — спросила она, чувствуя, как его пальцы переплетаются с ее.
— Нет, — ответил он. — Я счастлив.
Дым поднимался вверх, заставляя желудок заурчать от приятного и аппетитного аромата.
— Ника, — позвал отец, не отрываясь от мяса. — Пойди помоги Ире с огурцами, а то она там застрянет до вечера.
— Хорошо, пап, — ответила она, вставая.
Георгий отпустил ее руку, но перед этим сжал ее пальцы, словно говоря: «я рядом». Она подошла к Ирине, которая стояла на коленях среди грядок, перебирая огурцы.
— Папа сказал, что вам нужна помощь, — сказала Вероника.
— Ох, он вечно переживает, — улыбнулась Ирина, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Но ты правда поможешь? А то я тут закопалась.
Вероника села рядом с ней на корточки. Земля была теплой, пахла летом и цветами.
— Конечно, — сказала она. — Я люблю возиться в саду. В детстве мы с мамой всегда что-то выращивали, когда приезжали на дачу.
Она не заметила, как сказала это. Слова вылетели сами собой, легко, без боли. Ирина посмотрела на нее с теплотой в глазах.
— Она была хорошей женщиной, — сказала Ирина. — Я не знала ее лично, но твой отец много о ней рассказывал. Она любила тебя. По-своему.
Вероника кивнула, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Не боль. Не горечь. Только тихая благодарность.
— Да, — сказала она. — Я знаю.
Они собирали огурцы, перебирая их и складывая в корзину. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то вдалеке слышались голоса соседей, лай собаки, детский смех. Все было так, как должно быть. Обычно. По-настоящему.
Вечером они сидели за большим столом, который отец вынес на улицу. На столе стояла еда, которую Ирина готовила весь день: мясо, овощи, свежий хлеб, салаты. Никита сидел рядом с Георгием и что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками. Отец слушал, изредка улыбаясь и поглядывая на Веронику с гордостью.
— Ты сегодня почти не ела, — сказал Георгий, наклоняясь к ней.
— Я не голодна, — ответила она.
— Ты всегда говоришь, что не голодна, — он взял ее руку под столом.
Девушка сжала его пальцы.
— Я счастлива, — прошептала она. — По-настоящему.
Ласкарис поцеловал ее в висок, и она почувствовала, как по телу пробегает тепло.
После ужина, когда все разошлись по своим делам, они сидели на крыльце. Вероника обхватила колени руками, глядя на звезды, которые зажигались одна за другой в темнеющем небе. Георгий сидел рядом, его рука лежала на ее спине, пальцы медленно перебирали ткань платья.
— Знаешь, — сказала она, не поворачивая головы, — я думала, что никогда не смогу быть счастливой. Я думала, что я не заслуживаю этого. Что я слишком сломана для счастья.
— Ты не сломана, — сказал он. — Ты просто была уязвима. Я вижу это.
— Ты видишь, — повторила она. — Ты всегда видишь.
— Потому что я люблю тебя, — ответил Георгий просто, словно выше этого не было ничего. — Я всегда буду видеть.
Она повернулась к нему и посмотрела в глаза. В них не было ни боли, ни страха. Только она. Только отражение ее самой.
— Я тоже люблю тебя, — сказала Вероника. — И я хочу, чтобы ты знал: я не боюсь больше. Я не боюсь будущего. Я не боюсь прошлого. Я не боюсь того, что будет завтра. Потому что я знаю, что ты будешь рядом.
Он улыбнулся. И в этой улыбке было все: надежда, любовь, вечность.
— Я всегда буду рядом, — сказал он. — В этой жизни. В следующей. В каждой. Я обещаю.
Вероника придвинулась к нему, обхватила его лицо руками и поцеловала. Медленно, нежно, так, как будто у них было все время мира. И в этом поцелуе не было ни боли, ни прошлого. Только настоящее. И обещание, что они справятся. Вместе. Когда она отстранилась, он провел большим пальцем по ее щеке, стирая слезы, которых она не заметила.
— Ты плачешь, — сказал он.