— У меня зазвонил телефон… — Начала Вероника, вставая с пола.
— Кто говорит? — Подхватила Настя, ожидая ответа подруги.
— Слон. — Вероника вернулась в гостиную, разворачивая экран телефона, на котором большими буквами высвечивалось «МАМА». Улыбка Насти тут же пропала. Она знала, что Елена Михайловна могла испортить Веронике настроение одним только тоном, вывернув наизнанку любое, даже самое маленькое достижение. Вероника замерла с телефоном в руке. Всего минуту назад в её груди было это лёгкое, почти пьянящее тепло — тепло от того, что она справилась, что не расплакалась, что выполнила норму «нормального человека». А теперь в ладони лежал холодный металлический прямоугольник, который вёз прямо к ней целый вагонеткой старых обид, невысказанных претензий и того самого, леденящего взгляда, который мать бросала на неё четыре года, после ухода отца, пока она не поступила в другой город и не уехала. «Ты так на него похожа. Такая же безответственная». Фраза отдавалась эхом все эти годы.
— Бери, — тихо сказала Настя, уже без тени шутки в голосе. — Чем быстрее возьмёшь, тем быстрее закончится. Я тут.
Вероника сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и нажала на зелёную кнопку.
— Алло, мам.
Голос в трубке был ровным, деловым, без «привет» и «как дела». Елена Михайловна никогда не тратила время на прелюдии.
— Вероника, ты где? Я звоню уже полчаса.
— Я дома. С Настей. У нас учёба, — автоматически, почти роботом, отчеканила Вероника, чувствуя, как внутри всё сжимается в знакомый, тугой комок. Позвоночник сам собой выпрямился в неестественно-правильную линию, плечи отжались назад — старый, вымуштрованный телесный рефлекс «перед инспекцией».
— Учёба, — в голосе матери прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. — Надеюсь, не на кухне за болтовнёй? Сессия сама себя не сдаст, я платить за тебя не буду. Ты же не забыла, что это твой последний шанс? Без высшего ты — никто. Как я. — «Как я». Эти два слова всегда были финальным аккордом, приговором, который не подлежал обжалованию. В них была вся горечь жизни Елены Михайловны, которую она, не сумев переварить, скармливала дочери. Веронике стало физически плохо. В горле засвербело, это ощущение давило на слёзные железы, но слёз не было — только сухая, тошная спазма. Она отвернулась от Насти, уткнулась взглядом в узор на ковре.
— Не забыла, мам. Я как раз сегодня у куратора была, — выпалила она, желая поскорее закончить разговор, но тут же пожалела. Теперь придётся отчитываться.
— Ну и? Наверняка, ты выбрала одну из самых легких тем? Бездарность! Что твой исторический факультет тебе даст? — Тон мгновенно стал заинтересованно-колючим, как скальпель.
Вероника обречённо закрыла глаза. Ей вдруг до тошноты захотелось соврать. Сказать, что всё прекрасно, что куратор в восторге. Но ложь мать чувствовала кожей, как барометр — давление.
— Всё нормально. Темы распределял сам деканат. Куратор дал список литературы, — голос её был плоским, безжизненным.
— «Всё нормально», — передразнила её мать, и в трубке послышался короткий, сухой выдох — звук предельного разочарования. — У тебя, милая, никогда не бывает «всё нормально». Это значит, либо ты что-то скрываешь, либо опять налажала. Ладно, разбирайся сама. Только чтоб потом ко мне с проблемами не приползала. Позвонила узнать, жива ли. Раз жива — всё. — Щелчок. Резкий, как удар бича. Потом — гудки. Короткие, равнодушные, будто отсчитывали секунды до следующего звонка-допроса. Вероника медленно опустила руку с телефоном. В комнате было тихо. Настя не шевелилась, давая подруге прийти в себя. То самое тепло, лёгкость, чувство маленькой победы над своим страхом — испарилось, не оставив и следа. Будто его выжгли калёным железом. На смену вернулась привычная, уставшая тяжесть. Не депрессия даже — ощущение полной, тотальной неверности самого своего существования. Как будто она родилась с изъяном, с браком, который все видят и за который ей всю жизнь выставляют счёт.
— Всё хорошо? — осторожно, почти шёпотом спросила Настя. Вероника кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она посмотрела на экран телефона, где уже погасла надпись «МАМА». А потом её взгляд упал на блокнот, лежащий рядом на столе. На первую страницу, где она с таким глупым, детским рвением записала: «1. Принести старые работы. 2. Список фондов до пятницы. 3. Археология повседневного апокалипсиса». Последняя фраза вдруг выступила из текста, жирная и чужеродная. Археология повседневного апокалипсиса… И тут же, как эхо, всплыла другая, произнесённая тем же ледяным, ровным голосом у самой двери: «Будьте осторожны с источниками. Иногда прошлое бывает навязчивым.» Вероника резко, с силой провела ладонью по лицу, смазывая остатки косметики. Какое ещё навязчивое прошлое? — подумала она с внезапной, едкой злостью, которая была лучше привычной апатии. — Моё прошлое не навязчиво. Оно начальник. Оно диктует, что я должна чувствовать. И оно только что позвонило.Но даже сквозь эту злость, сквозь привычный пепел после разговора с матерью, что-то новое и твёрдое оставалось на дне. Не чувство победы — нет. Чувство... вызова. Смутное, неоформленное. Как будто этот странный, дрожащий от непонятного напряжения Ласкарис, с его «апокалипсисом» и «навязчивым прошлым», случайно ткнул пальцем в самую суть её жизни. И она, к своему ужасу, узнала эту боль.