— Поработаю завтра, — сказала она, отодвигаясь от стола. — А еще нужно хоть как-то доползти до кровати, иначе папки рискуют быть залитыми слюной… — Вероника встала, не переодеваясь в пижаму, легла в постель. Я устала. Слишком насыщенные дни, не успеваю их проживать.
ГЛАВА V
1444 год.
— Ника, стой! — Женщина грозно прокричала дочери, когда та уже собиралась выбежать на улицу. — Где твой саги? Быстро надень!
Как только Ника ступила за порог — холод от ночного тумана тут же пробрался под хитон. Он был липкий, сырой, будто прикасался голыми костлявыми руками. Девочка поёжилась и остановилась, не решаясь сделать ещё шаг. Мама стояла позади и протягивала тёплую одежду. Сагайон был тяжёлым, грубым, пах осенней овцой, дымом очага и старыми сундуками. Ника надела его через голову, грубая ткань на мгновение залепила лицо, потом зацепилась за ухо, царапнула шею. Она поморщилась, но ничего не сказала.
Рано утром уже пахло печами и едой. Запах был плотный, насыщенный — хлеб, зола, варево. А еще влажная глина и известняк — запах самого дома, его стен и пола. Он висел в воздухе, смешиваясь с сыростью, и от этого казалось, что утро можно потянуть на язык, как горьковатую шалфейную лепёшку. Многие в квартале просыпались до восхода солнца, чтобы успеть переделать большую часть домашних дел, а потом приступить к работе. Ника сделала шаг. Потом еще один. Во дворе уже слышались голоса. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Где-то плакал младенец — тонко, надрывно. Куры носились под ногами, взмахивая крыльями, а соседская собака лениво подняла голову и снова уронила её на лапы. А еще соседские дети: во всю играли и бегали. Под ногами была холодная земля, рыхлая и предательская после вчерашнего дождя. Она липла к подошвам сандалий, тянулась, не отпускала. Ника шла медленно, прислушиваясь к каждому шагу, будто боялась нарушить утро. Земля была тёмной, влажной, пахла так же, как глина в мастерской отца — сыростью и чем-то терпким. Мама шла следом.
— Не беги, — сказала женщина.
Ника кивнула, хотя и не собиралась бежать. Она знала, что после дождя на этом крутом спуске можно упасть. Когда они подошли к обрыву, Ника взялась за подол маминого паллиума и маленькими шажочками следовала за ней. Так было безопаснее. Хоть и во время дождя папа с мамой выставляли на улицу глиняные гидрии и ойнохои для сбора воды, но ее всегда не хватало, чтобы замешивать большие комья глины. Поэтому каждое утро приходилось идти к старому оврагу за кварталом, что спускался к самой стене у Золотого Рога. Там, под сенью разросшегося платана, из расщелины в камне сочился тонкий ручей. Вода в нем была не для питья — отец говорил, что отдает медью, — но для гончарного дела сходила. Место это было глухое, тихое, знали о нем лишь немногие. Папе для глины не нужна была вода из колодца, здесь она была под рукой, да еще и даром.
— Мама, а когда мы наберем воды, я могу пойти поиграть на улице? — Спросила Ника, заглядываясь на свое отражение в воде.
— Да, пока мы с папой будем обжигать товар.
— Хорошо! — Обрадовалась Ника и захлопала в ладоши. — Мама, а мы когда-нибудь все вместе погуляем вон там, у моря? — Она показала в сторону Босфора.
Мать проследила за рукой дочери, а затем отвернулась.
— Когда-нибудь, птичка моя… Когда станет чуточку спокойнее. — Тихо произнесла Феодора. Она знала, что сейчас не время. От торговцев шла молва об османах, о султане Мураде. Многие пускали слух, что на Западе формируется мощная коалиция. А еще вести о том, что венгерский правитель разбил османов в Болгарии не могли не радовать. Внутри Феодоры зарождалась надежда на тихое и счастливое будущее для их маленького мира.
— А разве сейчас не спокойно? Море не волнуется! — Феодора улыбнулась. Ей хотелось как можно дольше видеть Нику беззаботной, чтобы она не знала тягот жизни.
— Конечно, море сейчас спокойно, но вот частые дожди и прохлада — не совсем подходящие «друзья» для прогулок.
Ника больше не задавала вопросов. Она видела, что мама не особо хочет продолжать разговор, будто ей страшно.
Чтобы отвлечься, Ника присела на корточки у самого края ручья, запустила пальцы в холодную струю и стала перебирать гладкие камни. Мать, тем временем, принялась наполнять амфору, её движения были привычными и размеренными. Внезапный треск сухой ветки позади заставил их обоих вздрогнуть. Феодора резко выпрямилась, заслонив дочь собой. Из-за ствола старого платана вышел мальчик. Он был одет слишком чисто и хорошо для их квартала: короткий, подпоясанный туникой хитон из тонкой шерсти, аккуратные сандалии. Его лицо было бледным, а глаза — не по-детски внимательными и быстрыми. Он смотрел на них без страха, скорее с любопытством.