— Ты кто? Чего тебе? — строго спросила Феодора, не опуская черпака. Мальчик не смутился. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на Нику, всё ещё сидевшую у воды.
— Я ищу это место. Мне сказали, здесь есть родник, — его голос был чётким, без местного простонародного акцента. Он говорил, как читают.
— Зачем он тебе? Вода медная, не питьевая.
— Я знаю. Мне нужно для… для одного опыта, — мальчик слегка запнулся, и в его уверенности появилась первая трещина — детское увлечение. — Я слышал, здесь особая вода. С окислами.
Феодора нахмурилась. Слова «опыт», «окислы» выдавали в нём не просто чужака, а чужака из другого мира. Мира грамоты, денег и времени на глупости.
— Иди своей дорогой, мальчик. Здесь не место для твоих опытов.
Но Ника, забыв про осторожность, поднялась. Её заинтересовало это странное слово. «Опыт». Отец говорил что-то подобное про обжиг глазури.
— Какой опыт? — спросила она, выглядывая из-за спины матери.
Мальчик перевёл взгляд на неё, и его лицо осветилось.
— Я хочу сделать краску. Зелёную. Говорят, если взять воду с медной ржавчиной и смешать с…
— С яичным желтком и уксусом, — неожиданно для себя закончила за него Ника. Она сотню раз видела, как это делает отец.
Глаза мальчика широко распахнулись от изумления и восторга.
— Точно! Ты знаешь!
— Мой отец — гончар, — с гордостью сказала Ника.
— А мой… — мальчик запнулся снова, и на смену восторгу пришла тень. Он покосился на Феодору, которая слушала, скрестив руки, и выбрал нейтральное: — Мой отец служит императору.
Тишина повисла в воздухе гуще тумана. «Служит императору» могло означать что угодно — от мелкого писца до сенатора. Но манера, одежда — всё кричало о пропасти.
— Как тебя зовут? — нарушила молчание Ника.
— Георгий. А тебя?
— Ника.
Он улыбнулся. И в этой улыбке вдруг не осталось ничего от чопорного сына куриала — только радость мальчишки, нашедшего единомышленника.
— Ты можешь показать, как твой отец делает эту краску?
— Георгий! — Раздался новый, властный голос с вершины тропы. Там стоял высокий мужчина в простом, но добротном плаще, с озабоченным лицом. Это был не слуга — скорее, педагог или опекун. — Мы опаздываем.
Лицо Георгия помрачнело. Он кивнул Нике — быстрым, тайным жестом.
— Мне надо идти.
— Иди, — сухо сказала Феодора. — И не болтай, где был. Не к лицу сыну благородного отца шататься у стен.
Георгий кивнул, уже не мальчишке, а юноше, принявшему выговор. Он бросил последний взгляд на Нику, полный немого обещания «я вернусь», и быстро зашагал к своему провожатому. Когда они скрылись из виду, Феодора тяжело вздохнула.
— Слышала, что я сказала? Не водись с ним. Его мир — не наш. Там другая погода. И грозы бьют не по горам, а по людям.
Но Ника уже не слушала. Она смотрела на воду, где только что отражалось его лицо. Она думала не о громах и пропастях. Она думала о том, как ловко он запнулся, говоря об отце. И о том, как горит зелёная краска из медной ржавчины на солнце. Теперь у этого цвета было имя. Георгий.
Она сунула руку в карман своего саги и нащупала там гладкий камушек, который подобрала у воды, пока они разговаривали. Он был тёплым от её ладони. Сувенир на память о дне, когда её маленький мир впервые дал трещину, и в неё заглянул чужой, слишком яркий свет.
Дома, вылив воду в большую кадку, Ника получила долгожданное разрешение: «Иди, но далеко не уходи!». Запрет водиться с тем мальчиком мать не успела озвучить — её перехватил отец с вопросами по заказу. Вырвавшись во двор, Ника на мгновение замерла, а потом, сбросив сковывавший движения сагий, включилась в шумную ватагу соседских детей. Шла игра в салки, азартная, с визгами и пыльным вихрем. Мир снова стал простым и ясным: надо бежать, уворачиваться, смеяться. Мысли о бледном мальчике и медной воде отступили, растворились в адреналине. Именно поэтому она его не заметила.