Выполняя какой-то замысловатый манёвр, чтобы увернуться от «водящего», Ника пятясь задом, не глядя, вылетела из-за угла сарая прямо на узкую, но главную в квартале улицу — и с размаху врезалась во что-то твёрдое и тёмное. Раздался недовольный, гневный вскрик. Ника отлетела, кувыркнулась и села в пыль, оглушённая. Перед ней зашатался и едва удержался на ногах высокий мужчина в дорогом, но мрачного цвета хитоне и плаще. Наставник. Тот самый, что уводил Георгия. На его безупречно чистом рукаве теперь красовалось грязное, пыльное пятно — Ника ушиблённой рукой задела его, а пальцы её были в песке и глине.
— Что за невоспитанное отродье! — прошипел мужчина, с отвращением отряхивая рукав, будто на него попала не пыль, а нечистоты. Его лицо, и без того суровое, исказилось брезгливой яростью. — Слепые щенята под ногами шляются! Где твои родители, чтобы всыпать тебе за испорченную одежду?!
Ника, онемев от страха и стыда, не могла вымолвить ни слова. Она подняла глаза и увидела за спиной наставника двух других. Пожилого, важного господина — отца. И Георгия. Мужчина даже не смотрел на неё. Его взгляд скользнул по сидящей в пыли девочке, по её простой, запачканной одежде, и отвернулся с таким выражением, будто перед ним неловкая помеха, недостойная даже мимолётного внимания. Легкая гримаса брезгливости, едва заметное движение назад — чище, чем любое слово. А потом Ника посмотрела на Георгия. Она искала в его глазах хоть искру — узнавания, сочувствия, тайного понимания. Хоть что-то от того мальчика у ручья. Но его лицо было пустым. Совершенно, ледяно пустым. Он смотрел на неё, но не видел. Вернее, видел именно то, что видели его отец и наставник: грязное, невоспитанное дитя ремесленников, совершившее недостойную оплошность. В его взгляде не было ни злобы, ни стыда. Было ничего. Он выполнил самое страшное — стёр её из своего поля зрения, как стирают ненужную надпись с пергамента. Затем, без единого слова, все трое тронулись с места и прошли мимо. Наставник, ворча себе под нос об упадке нравов, отец — неся свою неприступность, как щит, Георгий — отмеряя шаги ровно между ними, не оглядываясь. Они обогнули её, как обходят лужу, и скрылись за поворотом, оставив после себя лишь облачко дорожной пыли.
Дети стихли, притихли, наблюдая со стороны. Ника медленно поднялась с земли. Колени тряслись, в одном звене сандалии лопнула кожаная тесёмка. Она стояла, чувствуя, как жгучий стыд и унижение поднимаются от живота к горлу комом. Сзади раздался резкий оклик отца:
— Ника! В дом! Сию же минуту!
Голос был не просто сердитым — он был сдавленным от ярости и страха. Он видел. Видел, в кого врезалась его дочь. И этот страх — не за неё, а перед теми — был горше любых насмешек. Ника, не поднимая глаз, поплелась домой. Проходя мимо ящика с бракованными черепками, она судорожно сгребла с пояса тот самый камушек-сувенир и швырнула его в самую гущу осколков. Он отскочил со звонким, насмешливым щелчком. В этот момент в ней сломалось что-то детское и простое. Урок был выучен не через слова, а через взгляд. Через этот пустой, ничего не видящий взгляд того мальчика. Он был не из другого мира. Он был из мира, который отрицал сам факт её существования, если она становилась помехой. А играть, бегать, падать и быть — это и было её существование.
Больше она не смотрела на большую дорогу.
P.S. Дорогой читатель, если эта история отзывается в тебе чем-то большим, чем просто слова на экране — дай мне знать. Твой лайк❤️, твой комментарий✍️ или добавление «Эха Сапфира» в «Библиотеку» — это не просто цифры. Для меня это маяки в ночи, которые говорят: «Ты не одна. Их история кому-то нужна». Давай пройдём этот путь до конца — вместе.
СПАСИБО❤️
ГЛАВА VI
Пробуждение Веронике далось не очень-то и легко. Впервые она проснулась с ужасной, саднящей головной болью. Раньше ей доводилось испытывать мигрени от перенапряжения, но все они сопровождались невозможностью открыть глаза и тошнотой. Здесь же была другая, незнакомая боль. Пульсация в голове была настолько сильной, но на секунду Вероника не поняла: а ее ли это вообще пульс? Картинки вчерашнего сна с такой силой врезались в память, что от каждой новой виски сжимало стальным обручем, и боль нарастала.