Она встала и обратила внимание на стол: на нем лежали вчерашние распечатки Феодосиевых стен, схема Константинополя и фотографии с музея, где хранятся ремесленные творения пятнадцатого века.
— Я многого начиталась на ночь… — Произнесла Вероника, запустив руку в свои взъерошенные ото сна волосы. — Но подобные сны — впервые.
Она обратила внимание на кольцо. Луч солнца, то появлявшийся, то пропадавший за рваными тучами, выхватывал его из полумрака, и оно вспыхивало не просто синевой, а холодным, глубинным огнём — точь-в-точь как взгляд того мальчика из сна, когда он увидел в маленькой девочке единомышленника. Вероника фыркнула и поморщилась. Сама себе придумываю. Это просто сон.
— Ника! — Голос Насти послужил ведром ледяной воды. Подруга открыла дверь. — Как хорошо, что ты не спишь! Ты… Чего?
Имя ударило, как током. Вероника вздрогнула всем телом. Не «Вероника», а «Ника» — так Настя звала ее всегда, с детства, сокращенно, по-дружески. Но сегодня это звучало не как ласковое прозвище, а как приговор. Как пароль, отпирающий дверь в чужую жизнь. Насте не пришлось долго выяснять, что с Вероникой. Все было написано на лице у той. Она стояла бледная, напуганная, не своя… Будто увидела только что призрака. Но тут же внутренний щелк — и включился привычный, ежедневный режим. Она отерла холодный пот с виска и постаралась вести себя как ни в чем не бывало.
— Ай, да… Я еще не проснулась толком. Сон дурацкий был. Еще и голова болит. — Настя выслушала подругу и выгнула одну бровь дугой. Ага, как же. Так я и поверила.
— Хорошо, пойдем тогда позавтракаем, да поехали в библиотеку.
— Зачем? — Вероника дернулась, натягивая на себя кардиган. — Мы же вот, недавно ездили.
— И что? — Настя облокотилась на дверной проем и, скрестив руки на груди, продолжила: — Лишним не будет. Или ты чего-то боишься?
Ласкариса.
У них был уговор — через неделю. А за сутки Вероника подготовила ровным счетом ничего. И если они пересекутся, то есть вероятность, что он начнет расспрашивать. Своим холодным и педантичным тоном.
— Ничего не боюсь. Просто не планировала сегодня из дома выходить. Моя голова не в ресурсе.
— Ника… — Вероника дернулась снова. Во сне… Во сне она слышала это имя. Это имя произносила красивая краснощекая женщина. И мальчик, с холодными, но такими теплыми, серо-голубыми глазами. — Давай, пошли пить кофе или обезболивающее, что тебе больше нравится, и поехали, нечего дома киснуть. — Взгляд Насти, ярко-голубой, был взволновани, но и пугал одновременно: она явно что-то задумала. Вероника знала это. К сожалению. В этом взгляде всегда крылось приключение, побег от скуки. Какая-то авантюра. Но ей этого не хотелось. Не сегодня.
— Ладно. Спорить с тобой бесполезно. — Вскинула руки Вероника, признавая поражение.
— Никогда не сомневалась в твоем аналитическом уме.
***
Тяжесть. Нескончаемая тяжесть в голове и теле преследовала Георгия со вчерашнего утра. Он не помнил, как доработал после встречи с Мавранской. Как принимал остальных студентов, говорил о графиках и источниках. Словно она втянула его в вакуум безмолвного крика — и не отпускала. Держала и терзала. Заставляла сердце стучать так, будто этот старый, изношенный мотор проверяли на прочность, пытаясь разорвать.
Парадокс его существования заключался в том, что он помнил всё. Не обрывками, не смутными образами — а бесконечным, живым потоком, что тек в нём вместо крови. Целая жизнь, упакованная в душу, как свиток в тесный футляр. Иногда он думал, что было бы милосерднее — жить с чистого листа. И он почти добивался этого, выстраивая стену из тишины, пыли архивов и бесстрастных фактов. Но стоило появиться хоть одному отголоску, одному верному изгибу брови или тени улыбки в углах губ — и стена рушилась. В одно мгновение.
Так и сейчас. Мавранская. Она до физической боли в сердце напоминала ту. Ту, которую он не мог забыть ни на миг, даже если бы хотел. Вчерашнее её появление в кабинете было не просто ударом — это был обвал. Гром среди кристально-ясного, вымеренного неба его нынешней жизни.
— Неужели снова… — его шёпот сорвался в тишине комнаты, растворившись в запахе старой бумаги.— Каждый раз я вижу кого-то похожего на тебя — и душа рвётся из груди, будто хочет догнать твою. Найти покой.