Георгий провёл пальцами по ветхому пергаменту на столе. Не по тексту — по краю, где чьей-то давней рукой была нанесена лёгкая, почти стёршаяся зарисовка: профиль девушки. Контур был неуверенным, словно рисовавший боялся забыть черты. Он закрыл глаза. И позволил себе — здесь, в полной, гарантированной тишине — дать волю нескольким горячим слезам. Они скатились по щеке, оставив на коже ледяные дорожки, и упали на стол. Никто и никогда не увидит этого. Это была его боль. Его вечная, частная война с прошлым, которое отказывалось становиться просто прошлым. Каждую из жизней ему хотелось бы ничего не помнить, но увы…
Георгию ничего не оставалось, кроме как собрать себя по кускам, натянуть маску ледяного безразличия и отправиться на работу. Среди старых книг, фолиантов и архивов он чувствовал себя если не в безопасности, то хотя бы в своей стихии. Это была его крепость. Здесь прошлое было упорядочено, разложено по полкам и папкам. Здесь оно не могло наброситься на него внезапно, как это сделала вчера Мавранская. Здесь он был хозяином. Хотя бы на бумаге. На бумаге он мог контролировать даты, атрибуции, почерк. На бумаге Ника была профилем на пергаменте, а не девушкой с дрожащими руками и запахом зимнего ветра в волосах. На бумаге не было этих глаз — янтарных, живых, смотревших на него с робостью, в которой не было ни капли узнавания. В этом и был ад. Узнавание было односторонним. Он нёс в себе весь их общий мир — каждую щербинку на глиняных сосудах в её доме, звук её смеха над обрывом, вкус страха в последние дни, — а она смотрела на него, как на строгого и странного незнакомца. Её душа, её память — были чистым листом. Его — испещрённым до дыр древними текстами, которые невозможно стереть. Георгий резко потянулся к своей сумке. Там, среди современных справочников, лежала неброская тетрадь в тёмно-серой обложке с надписью: «Дневник № 7». Тот, что он начал вести в этом теле, в этой жизни. Он открыл её почти на последней странице. Предыдущая запись была датирована месяцем назад и состояла из трёх сухих строк о находке в османских налоговых реестрах. Он взял ручку. Пальцы, только что дрожавшие над древним пергаментом, были теперь твёрдыми и холодными. Работа. Нужно всё зафиксировать. Как факт.
«Дата: 15.01.2025. Событие: Контакт установлен. Объект: Мавранская Вероника Леонидовна, студентка истфака. Тема диплома: «Быт и торговля...»
Он замер. «Объект». Это слово резануло взгляд. Он с силой зачеркнул его и написал сверху: «В.Л. Мавранская...» Снова пауза. Воздух в лёгких застыл. Рука сама, против воли, вывела:
«Она жива. И она здесь. Внешность: соответствие на 92-95%. Глаза. Особенности мимики рта при смущении. Тембр голоса — иной. Поведение: отсутствие какой-либо импринтинговой памяти, стандартная социальная тревожность субъекта её возраста и психологического профиля. Мои действия: выдано стандартное академическое задание для поддержания легитимного контакта. Риски:...»
Он не дописал. Риски были везде. Риск для неё — его одержимость. Риск для него — окончательное безумие. Риск для них обоих — правда, которая может оказаться слишком тяжёлой для того, кто не помнит, как это — нести её веками. Георгий отшвырнул ручку. Она покатилась по столу и упала на пол, отчётливо щёлкнув в гробовой тишине. Он откинул голову назад, до боли в затылке, и гулко выдохнул через рот. Тактильный якорь. Процедура успокоения. Метод, выработанный во время третьей или четвертой жизни — он уже путался. Что ты будешь делать, Георгий? — спросил его внутренний голос, тот, что звучал как он сам, но старше и бесконечно уставше. Ты ждал этого пятьсот семьдесят два года. Ты молился на эту случайность. И вот она — сидит в твоём архиве, боится тебя и пишет список фондов РНБ. Поздравляю. Ты достиг предела своих мечтаний. И что теперь?
Он поднял голову. Взгляд упал на монитор, где был открыт служебный каталог. Его пальцы, будто сами собой, начали печатать в поисковой строке: «Мавранская В.Л., курсовые работы, тезисы». Если нельзя прикоснуться к ней, можно прикоснуться к её мыслям. К её словам. К её интеллектуальному отпечатку. Это будет хоть каким-то мостом. Или новой формой пытки — наблюдать, как чистая, не отягощённая памятью душа самостоятельно натыкается на осколки своего же прошлого в академических текстах. Он нажал «Enter». На экране поплыл список файлов. Первый: «Вопросы имущественного расслоения в византийских демах в первой половине XV века (на примере квартала гончаров)». Георгий медленно выдохнул. Квартал гончаров. Он закрыл глаза, и перед ним встал не архивный текст, а запах. Глины, обожжённой древесины, щелочи для глазури. И где-то на краю этого запаха — сладковатый шлейф её волос, пропахших дымом домашнего очага. Война была проиграна, не успев начаться. Он погружался с головой. И на этот раз, возможно, обратной дороги уже не будет.