Он был призраком, наблюдающим за живыми, и это была его единственная правда. Он следил за движением её рук, за тем, как она закусывала нижнюю губу, сосредотачиваясь. Это была совершенно новая привычка. У Ники так не было. Ника грызла ногти, когда нервничала, или теребила край передника. Вероника... Вероника была другой. В тысяче мелочей. И каждая из этих мелочей и разочаровывала, и безумно радовала его. Радовала, потому что доказывала: это не сон, не галлюцинация. Это реальный, отдельный человек. Разочаровывала... потому что он бессознательно ждал, что она обернётся и узнает. Но она не узнавала. Она лишь иногда вздрагивала и оглядывалась по сторонам, будто чувствуя тяжесть его взгляда. Её инстинкты работали. Душа, может, и спала, но тело помнило опасность быть увиденной.
Он наблюдал, как они собираются уходить. Как Вероника нерешительно посмотрела в сторону столика с брошюрами. На его брошюру. Он затаил дыхание. Возьмёт? В его голове пронеслись расчёты: если возьмёт — это знак, любопытство, первый шаг. Если нет — осторожность, страх, отторжение. Она протянула руку, коснулась обложки... и отдернула её, словно обожглась. Повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Отторжение. В груди у Георгия что-то похолодело и осело тяжёлым камнем. Разум тут же начал аналитическую атаку: она не взяла брошюру не из-за тебя, а потому что ей не нужна лишняя макулатура, у неё есть список фондов, она устала, её подруга торопит... Но его душа, уставшая от бесконечных поисков, считала это за знак отступления. Вероника интуитивно отшатнулась от его мира, от его намёков, оставленных на закладке. Когда дверь за ней закрылась, Георгий позволил себе наконец выдохнуть. Длинно, с дрожью. Он медленно спустился по узкой лестнице и вышел в пустой теперь коридор. Подошёл к столику. Брошюра лежала нетронутой. Закладка торчала на своём месте, как маяк, который никто не заметил. Он взял её. Бумага была холодной. Он сжал её в ладони, пытаясь ощутить хоть какое-то эхо её прикосновения, но чувствовал только собственную, вечную пустоту.
— Не торопись, — прошептал он ей в спину, уже растворившуюся в городе. — Я ждал пятьсот семьдесят два года. Подожду ещё немного.
Но впервые за все эти долгие века ожидания в его словах не было надежды. Был только тихий, леденящий ужас от понимания, что самое страшное — не потерять её снова. Самое страшное — напугать её в этой жизни так же необратимо, как когда-то это сделали стены, война и его собственное молчание.
ГЛАВА VII
Тяжёлая дверь библиотеки захлопнулась за ними, отсекая мир пыльных архивов и призрачного наблюдения. Но чувство — липкое, тревожное — не отпустило. Оно потащилось за Вероникой по промёрзлой Садовой, цепляясь за подол пальто и забиваясь под воротник вместе с колючим снегом. Они молча дошли до метро. Настя, наконец нарушив тишину, пробормотала что-то о духоте в читальном зале и невозможности найти какую-то информацию. Вероника кивала, не слыша. Её пальцы в карманах судорожно сжимали и разжимались. Она ловила себя на том, что взгляд автоматически ищет в толпе на перроне что-то знакомое. Или кого-то? Почему-то именно сегодня мысли витали вокруг Максима. Что он может стоять где-нибудь неподалеку и ждать ее. Паранойя. Вероника скучала и даже эта работа с дипломом никак не могла ее отвлечь. Это превращалось в бесконечный круг мыслей: плохих и хороших.
В вагоне было душно и шумно. Вероника прижалась лбом к ледяному стеклу, закрыв глаза. Ритмичный стук колёс сливался с пульсацией в висках. Перед глазами, будто на плёнке, снова прокручивался тот момент: мелькнувший серый силуэт у одной из колонн — тишина после. Та густая, внимательная тишина, которая была хуже любого шума. Она видела, что это был Георгий Алиевич. Но зачем ему эти кошки-мышки? Ведь если бы у него был к ней вопрос — он мог подойти. Так? Странный. Подруги вышли на своей станции. Встречный ветер швырнул в лицо колкую снежную крупу, и это на мгновение вернуло Веронику в реальность — холодную, осязаемую, простую. Ноги обеих утопали в снегу, который успел выпасть за ночь. Парадная пахла сыростью и старым линолеумом. Обыденность этих ощущений должна была успокаивать, но Веронику лишь сильнее сжало внутри. Казалось, тишина из библиотеки просочилась сюда, заполнила собой все, впиталась в стены, в волосы, оставляя еле осязаемый шлейф. Квартира встретила их гулким теплом. Настя, скинув обувь, первым делом пошагала к кухонному радиатору.