— Кофе? Или чай? — спросила она. Голос её прозвучал неестественно громко в этой тишине.
— Чай, пожалуйста, — автоматически ответила Вероника. — Она осталась стоять в прихожей, не в силах снять пальто. Взгляд снова упёрся в сумку, брошенную на табурет. Обычная чёрная сумка через плечо. Но теперь она казалась инородным телом, источником смутной угрозы. Мысль о Максиме, навязчивая и болезненная, всё ещё пульсировала на периферии сознания. Это была знакомая боль, почти удобная в своей предсказуемости. Она знала её рельеф, глубину, знала, как с ней жить. Но эта новая тревога — от пристального, немого наблюдения Ласкариса — была другой. Незнакомой. Гораздо более страшной. Почему? Что ему от неё нужно? Просто убедиться, что студентка не провалит диплом? Так зачем тогда прятаться? Зачем этот взгляд, полный не академического, а какого-то личного, почти невротического интереса?
Она наконец сняла пальто, движением медленным и усталым. Повесила. Потом взяла сумку и понесла её в комнату, чувствуя нелепую тяжесть этого небольшого груза. Комната была в полумраке. Вероника щёлкнула выключателем, и мягкий свет настольной лампы выхватил из темноты стол, заваленный бумагами, и узкую полоску кровати. Она поставила сумку на стул, расстегнула молнию. Выложив все тетради, что с собой были взяты, Вероника нащупала в маленьком кармашке амулет в виде волчьего клыка. Максим. Запах библиотеки заполнил все пространство собой, мысли кружились не о том, как продолжить работать над дипломом. Сегодня явно психика Вероники выдавала образ Максима не просто так. Она все это время носила с собой напоминание о нем, о надежде, о глупой трате денег. И о том, что у нее совершенно нет вкуса при выборе подарка. Еще раз это подтверждает то, что я — бесполезная.
— Ника, чай стынет! — Крикнула Настя.
— Иду! — Отозвалась Вероника, но не двигалась с места.
Она обвела взглядом комнату. Слишком сильно воспоминания душили. За три года, что они тут живут с Настей, квартира успела пропитаться аурой Максима, который был частым гостем. Конечно же, с позволения Насти. Квартира была не домом, а архивом её поражения. Каталогом доказательств, что её можно бросить. Боль была тупой, привычной, и от этого — особенно невыносимой. В ней не было энергии для слёз, только тягучая, ядовитая апатия, под толщей которой шевелилось что-то другое. Беспокойное. Злое. Её взгляд упал на телефон, лежащий рядом с папками. Рука сама потянулась к нему. Механически, ещё до того, как мозг успел сформулировать мысль, пальцы уже нажали на профиль Максима, а далее перешли на его канал в соцсети. Новых фото не было. Последнее — с друзьями в каком-то баре, недельной давности. Она уже смотрела его сегодня. И вчера. И позавчера. Но теперь она начала скроллить глубже, дальше, листая старые посты, выискивая... что? Намёк? След? Хотя бы тень той девушки, которую он, возможно, нашёл. Она увеличивала лица на групповых фото, изучала фоны, читала старые комментарии незнакомых девушек, пытаясь уловить в них особую интонацию. Это было унизительно. И от этого невозможно было остановиться. Это был ритуал — ковыряние в струпьях, которое приносило не облегчение, а лишь новую, острую боль, и в этой боли было хоть какое-то чувство — адреналин охоты, мстительный азарт. Она швырнула телефон на кровать.
— Зачем я это делаю? — Втянув воздух через нос, и, почесав свою кудрявую голову, шепотом спросила Вероника у самой себя. Она повернулась в сторону зеркала, которое висело на дверце шкафа. Ее собственное отражение выглядело не самым лучшим образом: лицо бледное, худое, болезненное. Вероника покрутилась, рассмотрев фигуру, поняла, что сбросила пару килограмм. Она замерла, вглядываясь в своё отражение. Да, лицо стало другим — острее, почти прозрачным. Тени под глазами, выступающие скулы, вены на тонкой шее. «Жилистая», — снова, как эхо, прозвучало в голове мамино слово, брошенное когда-то с лёгким презрением. Но сейчас это не оскорбляло. Наоборот. В этой новой хрупкости была странная сила. Контроль. Если уж её внутренний мир разваливается на части, то внешний, хотя бы, можно подчинить этой логике распада — сделать меньше, легче, почти невесомым. Она повернулась, ловя свой профиль. Пальцы непроизвольно легли на рёбра, прощупывая их под свитером. Можно ещё, — подумала она с холодной, почти клинической ясностью. Вероника приподняла свитер, открывая пояс джинс, которые ей стали свободны в талии. Кожа натянулась над выпирающими костями таза, образуя мелкие складки там, где раньше была мягкая округлость. «У тебя небольшой животик. Не думала похудеть?» — фраза Максима, сказанная когда-то небрежно, между делом, будто комментарий о погоде, всплыла в памяти с убийственной чёткостью. Тогда она сгорела от стыда, закусила губу, пообещала себе начать делать скручивания. Но в душе затаилась обида: разве он не должен любить её всякой? Теперь этого «животика» не было. На его месте — впадина, лёгкая тень под пупком. Победа. Горькая, пустая, но победа. Она стёрла с себя тот недостаток, который он отметил. Она исправила «ошибку». Мысль не вызывала ужаса, лишь тихое, ледяное удовлетворение. Новый проект. Более осязаемый, чем диплом, и более достижимый, чем любовь. Проект по систематическому сокращению себя.