— Что такое? — Настя нахмурилась.
— Ничего... Сообщение, — голос Вероники прозвучал сипло. Она не глядя сунула руку в карман, пальцы нащупали холодный корпус телефона. Сердце, уже колотившееся от тревоги, совершило один тяжелый, болезненный удар где-то в районе горла. Она знала. Ещё не видя экрана — знала.
— Мама?
— А? Да. — Вероника солгала, автоматически и слишком быстро. Голос прозвучал плоским, словно зачитанным по бумажке. Она не хотела говорить Насте адресата сообщения. Не сейчас. Особенно сейчас, когда она вся в этой мистической романтике.
— Все хорошо?
— Да… Она просто опять пытается выяснить, что у меня ничего не получается. Принять то, что я могу все — ей не хочется. — Снова ложь. Но в эту ложь поверит Настя и не будет задавать дополнительных вопросов. В этой теме она была «тихим советчиком», который не мог действовать.
— Не ответишь?
— Позже. Сейчас не хочу. — Ложь. Ложь. Ложь. Хотелось ужасно и терпеть было не выносимо.
— Ну хорошо, — Настя смотрела на нее с легким прищуром. Она не верит мне. — Знаешь, а я вот думаю поискать завтра информацию о кольце. Может, где-нибудь есть описание похожих…
Голос подруги становился фоновым шумом, в котором тонули отдельные слова. Вероника больше не слышала. Все ее естество было сжато в болезненный комок где-то за грудиной, а мысли метались, ударяясь о стенки черепа, словно пойманные птицы. Он написал. Зачем? Футболка? Это предлог? Или действительно он оставил у меня что-то? Не думай, Ника. Не надо. Убери телефон. Игнорируй. Но руки уже действовали сами. Под столом, скрытно от Насти, она достала телефон. Убавив яркость экрана, Вероника зашла в диалог.
«Привет. Ты не знаешь, где моя футболка? Такая с принтом черепа. Черная. Кажется, я забыл ее у тебя. Можно заехать, забрать?»
Она перечитала. Трижды. И готова была это сделать еще несколько раз. Сердце не унималось, казалось, что его стук слышен был даже Насте. Все тело трясло, а глаза начинало щипать. Футболка. Череп. Забрать. Это было так мелко. Так унизительно банально, что хотелось захохотать горьким, истеричным смехом. После всего. После «Я тебя разлюбил», брошенного в новогоднюю ночь. После недели молчания, в которую она пыталась не умереть. Он возникал из небытия не с извинениями, не с попыткой объяснить — с вопросом о забытой вещи. Одноразовый предлог. Под столом её пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной, почти приятной на фоне внутреннего онемения. Не отвечай. Сотри. Выключи телефон. Скажи Насте, что плохо себя чувствуешь, и иди спать. Но в этой ледяной пустоте зияла дыра, и мысль о встрече — даже такой, унизительной — казалась единственным способом её заткнуть. Увидеть его. Услышать его голос. Получить последнее, контрольное подтверждение того, что она — ничтожество. Что её боль для него — просто неудобство, помеха на пути к забытой футболке. Чтобы убить в себе последнюю, подлую искру надежды, которая, вопреки всему, тлела где-то в самом тёмном углу души. Ведь, это может был предлог для примирения, так?
— ...Вероника? Все точно в порядке? — Голос Насти прозвучал прямо над ухом, заставив вздрогнуть. Она стояла рядом, с чайником в руке, и её брови были тревожно сдвинуты. — Ты белая, как простыня.
— Да, просто... устала. И мама... — Вероника заставила себя поднять глаза и натянуть подобие улыбки. Мышцы лица деревянно не слушались. — Пойду, пожалуй, прилягу. Спасибо за ужин.
— Может, еще посидим?
— Нет, спасибо. Просто поспать хочу. Я думаю, ты тоже устала.
Она поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Телефон, зажатый в потной ладони, жёг кожу. В своей комнате, закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной, словно защищая себя от целого мира. Пульсация в голове становилась невыносимой, а затем в ушах звон. Такой настойчивый, словно колокол. Колокол? Я действительно слышу его бой. Вероника зажмурилась, прижав ладони к ушам, но это не помогало. Звон шёл не извне. Он рвался наружу из самой глубины, из той самой трещины, что образовалась сегодня между её сегодняшним днём и чем-то древним и страшным. И вдруг, поверх этого гула, всплыл образ. Не из сна. Чёткий, как фотография. Его глаза в библиотеке. Не ледяные, а раскалённые болью, прожигающие её насквозь. Взгляд, который видел не её, Веронику, а кого-то другого. Уходи. И в тот миг, когда внутренний звон достиг пика, в голове пронеслась чужая мысль, облечённая в её собственный внутренний голос, но другими словами: «Он ищет тебя не за футболкой. Он ищет тебя, чтобы снова уйти. Как тогда. Как всегда. Ты — вещь, которую забывают, а потом вспоминают, когда она нужна.» Звон стих так же внезапно, как и начался. Оставив после себя давящую тишину и абсолютную, кристальную ясность. Слезы, щипавшие глаза, высохли. Дрожь утихла. В груди не было ни тяжести, ни пустоты. Была лишь холодная, отполированная до блеска решимость, острая, как лезвие. Она опустила руки и открыла глаза. Отражение в зеркале на шкафу было всё тем же — бледным, измождённым. Но в глазах, широко распахнутых, горел теперь не страх, а что-то иное. Вызов. Себе. Ему. Всей этой жалкой истории. Вероника медленно подняла телефон. Экран всё ещё светился диалогом. Слово «Ок» от Максима казалось теперь не приговором, а билетом. Билетом на последний сеанс в кинотеатре её унижения. И она решила его использовать. Не чтобы вернуть надежду. Чтобы сжечь её дотла. Чтобы больше никогда, в ее душе не догорала последняя надежда, когда уже все разрушено. Её пальцы, теперь твёрдые и сухие, вывели ответ. Не вопрос, не уточнение. Констатацию.