Он уже стоял у подъезда, прислонившись к своей машине. В свете фонаря дым от сигареты вился сизым столбиком. Он увидел её, сделал последнюю затяжку, бросил окурок и раздавил носком ботинка. Медленно. Театрально.
— Ну что, — сказал он вместо приветствия. — Нашла?
— Наверху, — это был блеф. Голос звучал хрипло от не выкуренной до конца сигареты и сдавленной ярости. — Поднимайся, забирай.
Он помедлил, оценивая. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.
— Боишься вынести? Или хочешь, чтобы я поднялся, как раньше? — спросил он тихо, ядовито.
Он не двигался с места. Он заставил её стоять под своим взглядом, в пижаме, на холодном ветру. Это была пытка тишиной и ожиданием.
— Я не поднимусь, Ника, — продолжил он тем же ровным, спокойным тоном. — Я за вещью приехал. Не за экскурсией по прошлому. Принеси сюда.
В его голосе не было злости. Была холодная, чистая власть. Он знал, что она сломается. Что она побежит, как послушная собака, за брошенной палкой.
— Вероника, — поправила она Максима и швырнула в него футболку. Даже если он ее называл коротко по старой привычке — это звучало в голове, как дешевая насмешка. Парень засмеялся.
— Ты еще меня не отпустила, мышка, — То чувство, которое она испытала от обращения «мышка», сродни тому, что ее окатило кипятком. Будто бы лаву пустили по венам, которая разъедает всю твою плоть. Вероника подняла глаза на Максима, но понимала, что слезы уже начинают накатывать. Дура, какая же ты дура. — Я переодически захожу к тебе на страницу. Волнами возникает желание написать и спросить: «Как дела?». Но каждый раз останавливаюсь. Я скучаю.
— Что? — Она не крикнула. Слово вырвалось хриплым, сдавленным выдохом, будто её ударили под дых. «Я скучаю». Эти два слова, произнесённые тем же ровным, почти ленивым тоном, с той же усмешкой в уголках губ, разорвали всё внутри. Они были страшнее любой злости, любого равнодушия. Они были ядовитой приманкой, и она чувствовала, как крючок впивается в самое нутро. Всё тело онемело. Слёзы, готовые хлынуть секунду назад, застыли, превратившись в жгучую, сухую пелену перед глазами. Гнев испарился, оставив после себя холодный пот, который заставлял тело дрожать. Вероника смотрела на него, и в его взгляде теперь читалось не только превосходство, но и скучающее любопытство. — Что? — Повторила она уже тише, почти беззвучно, потому что больше не было воздуха.
Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но пространство между ними сжалось, стало опасным.
— Скучаю, — повторил он, чуть наклонив голову, изучая её реакцию как редкий экспонат. — По привычке, наверное. По удобной. По тебе, какой ты была. Милой.
Максим произнёс это последнее слово с такой сладковатой, убийственной нежностью, что Веронику оглушило. От осознания. Он не просто приехал за вещью. Он приехал проверить, жива ли ещё та девочка, которой можно было говорить «мышка» и которая таяла от этого. Он пришёл покормить своего внутреннего палача.
— Молчи, — выдохнула она. Но это не было приказом. Это была мольба. Слабая, жалкая.