— Не хочешь поговорить? — он сделал ещё полшага. От него пахло тем же дезодорантом и холодным ночным воздухом. Запах, от которого когда-то кружилась голова. Теперь он вызывал тошноту. — По-человечески, без истерик.
И тогда она увидела. Не его лицо, а механизм. Чёткий и бездушный. Он получал удовольствие. От её дрожи, от её потерянного взгляда, от этой маленькой власти над чьей-то душевной погодой. Ему было скучно, и он развлекался. Но это саднящее чувство нужности засасывало ее сильнее с каждой секундой, проведенной с Максимом. Он скучает. Значит, что-то у него осталось ко мне?
— Спустя пятнадцать дней? Я эти дни буквально умирала, после твоих слов. А сейчас ты, как ни в чем не бывало, хочешь поговорить?
— Ой… Вот не нужно драматизировать, — сказал Максим, отмахиваясь. — Ты сама перекладываешь свои беды с башкой на здоровую голову!
Вероника переступила с ноги на ногу и отвернулась. Она это сделала не потому, что не могла смотреть на него. Она отвернулась, потому что в этот момент смотреть нужно было внутрь себя. И там, в этой темноте, его слова нашли свое горькое, позорное эхо. «Перекладываешь свои беды с башкой на здоровую голову». Грубо, примитивно, но — да. Именно это она и делала все эти дни. Делала из него монстра, того, кто за нее строил эту боль, чтобы не видеть просто правды: она сама держала дверь в этот ад открытой. Сама кормила эту боль воспоминания, надеждами и вопросами «почему».
— Ты прав, — сказала она в темноту неба, а затем повернулась в сторону двери подъезда. Ее голос словно констатировал факт. — Драматизирую. Строю из нашего разрыва трагедию вселенского масштаба. А для тебя это просто... неудобство. Как дождь без зонта. Надо переждать, и всё.
Максим молчал. Оно было осторожным и выжидающим. Он не ожидал такого поворота. Он ждал слез, оправданий, взрыва. А получил — согласие.
— Ну... — начал он неуверенно, но Вероника перебила. На её лице не было ни слёз, ни ярости. Была только усталость, проступающая сквозь бледность.
— Для тебя это был просто неловкий эпизод, — продолжила она. — Ты сказал «разлюбил» так же, как говорил «передай соль». А я... я устроила по этому поводу оперу. Со смертями, горем и пафосом. Смешно, да?
Он не ответил. Его уверенность, та самая, что была его доспехами, дала трещину. Ему было неловко. Ему было скучно. Ему было всё равно, но эта её спокойная, безжизненная констатация выбивала почву из-под ног. С ней нельзя было играть в кошки-мышки, если она вдруг перестала быть мышкой.
— Я не это имел в виду, — пробормотал он, отводя взгляд. Его рука машинально полезла в карман за сигаретами, но он остановился.
— А что ты имел в виду, Максим? — спросила она, и в голосе впервые зазвучало не больное любопытство, а что-то другое. Усталый, профессиональный интерес. Как будто она изучала странный, неприятный организм. — Что ты хотел получить, когда написал про футболку? Убедиться, что я ещё на крючке? Получить порцию внимания? Или просто развеять скуку очередного вечера? — Ее глаза бегали по его лицу, считывая эмоции. Но ничего не было, кроме удивления. — Я любила тебя. Действительно любила. Как преданный щенок, который даже, если хозяин злой и плохой, все равно будет рядом. И ты это знал.
Максим замер. Его лицо стало закрытым, пустым. Он не знал, что ответить. Потому что правда была именно в этом — в скуке, в проверке границ, в ленивом желании почувствовать свою власть. Никакой ностальгии, никакой «скучности» по ней. Было любопытство к своей силе над ней. Вероника ждала, что он что-нибудь да ответит, но он молчал.
— Вероник… Прости.
— Ладно. Мог не извиняться, — это стоило многих сил.
Он кивнул, неловко и быстро, словно отмахнулся от мухи. Его «прости» повисло в воздухе звуком никому не нужной, дешёвой монеткой. Он бросил её, чтобы откупиться, чтобы поставить точку там, где ему стало неудобно. Но Вероника не подняла её. Она просто стояла. Дрожь утихла. Слезы не пришли. Даже ярость испарилась, оставив после себя странную, почти невесомую пустоту. Словно всё, что было внутри — та самая опера со смертями и пафосом, — внезапно закончилось. Занавес упал. И в зрительном зале осталась она одна, перед пустой, тёмной сценой.
— Всё, — сказала она, и это слово было плоским, как доска. Не «всё кончено» с пафосом, а просто — всё. Констатация. — Уезжай.
Он постоял ещё секунду, ожидая... Чего? Что она упадёт на колени? Что возьмёт свои слова назад? Даже если ей этого хотелось. Но она уже повернулась и пошла к подъезду. Её спина была прямая, но не от гордости — от той же пустоты. Ей просто было всё равно. Он не окликнул. Услышала, как захлопнулась дверь его машины, как заурчал мотор. На этот раз он уехал быстро, резко, шины всхлипнули на асфальте. Вероника поднялась по лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине подъезда глухим, окончательным стуком. Она вошла в квартиру, закрыла дверь на все замки. Щёлк, щёлк, щёлк. Звуки были чёткими и деловитыми. На кухне горел свет, но было тихо. Настя, видимо, ушла к себе. Надеюсь, она не обиделась на меня? Да, Веронику волновала реакция Насти на ее встречу с Максимом. Просто потому что она знала свою подругу. Знала какую нотацию та может ей прочитать. Но сейчас… Сейчас было только на руку то, что Настя скорее всего либо спит, либо лежит в наушниках и смотрит любимый сериал. Возможно, стоило обратиться к ней за поддержкой. В ней она не была скупа, но слишком многое происходило в жизни Вероники, что начало давать брешь в этой стене «нормальности». Этот выброс «эмоций» не заставил себя долго ждать. Сегодняшняя встреча с Максимом стала катализатором. Первым делом, когда она оказалась в ванной, — включить резкий ледяной поток воды, чтобы отрезвить себя. Холодом обдало сначала лицо, затем шею, а после Вероника подставила голову целиком. От такой температуры она почувствовала, как сжались легкие. Не долго думая, Вероника разделась и залезла полностью ванную и включила душ. Холодная вода била по коже, но внутри всё равно горело. Дрожь теперь шла из самого нутра, та самая, что холодом не задавить. Вероника выключила воду. В тишине ванной слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание и навязчивый, гулкий писк в ушах. Не тот, мистический, из лавки. Этот был её собственным — от напряжения, от стыда, от той пустой, ледяной ямы, что зияла внутри вместо чувств. Она открыла тумбочку. За пачкой гигиенических прокладок и тюбиками зубной пасты, в дальнем углу, лежало завёрнутое в сухую салфетку лезвие. Не новое. Обычное, для старых бритв, которыми пользовался когда-то давно ее дедушка. Она вытащила лезвие из коробочки с названием «Спутник». Оно было тонким, тусклым, с едва заметными пятнами ржавчины по краям. Металл оказался на удивление тёплым. От её пальцев. Эта тёплая полоска смерти в руке. Она села на край ванны. Без мыслей. Без пафоса. Это была не попытка суицида. Это была потребность. Физическая, почти тактильная. Найти точку, где внутренний пожар можно выпустить наружу. Где невыносимое давление найдёт выход. Где будет простой, понятный, физический сигнал: вот здесь болит. А не везде и всюду: расплывчато и невыносимо. Вероника приложила лезвие к внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья. Там, где кожа тоньше, а вены синеют. Не нажала. Просто приложила. И подождала. Мысль была только одна. Сейчас будет легче. Она провела. Не глубоко. Не резала — провела. Острая, яркая полоска боли вспыхнула на коже. Потом выступила кровь. Не фонтан, а медленные, тёмные капли, сливающиеся в тонкую, неровную линию.