И — ничего. Никакого облегчения. Только ещё одна боль, добавленная к остальным. Более острая, более конкретная, но от этого не менее чуждая. Она смотрела на кровь, и её тошнило. Не от вида, а от осознания всей глупости этого жеста. От его мелкой, жалкой театральности. Она хотела доказать себе, что может чувствовать что-то настоящее? Вот оно, самое настоящее. Кровь, боль, тупой ужас от содеянного. И всё равно пустота внутри не уменьшилась. Она просто обросла ещё одним слоем стыда.
Дверь в ванную резко дёрнулась, но была заперта.
— Ника, ты там что, утонула? — раздражённый голос Насти. — Я тебе пять раз звонила! Что с тобой?
Вероника молчала. Схватила туалетную бумагу, прижала к руке. Боль рванула с новой силой.
— Вероника, открывай, я слышу, что ты не в душе! Что случилось?
Голос Насти сменился с раздражённого на тревожный. Вероника глубоко вдохнула. Голос дрогнул, когда она заговорила:
— Ничего. Сейчас выйду.
— Открой сейчас же, я не шучу!
Вероника наспех выкинула окровавленную бумагу в урну. Порез был неглубоким, но длинным, и кровь сочилась упрямо. Она намотала на предплечье кусок новой бумаги, зажала его, накинула халат, чтобы прикрыть. Потом открыла дверь. Настя стояла на пороге, с телефоном в руке, лицо было бледным от гнева и страха. Её взгляд сразу упал на руку, на белую, уже пропитывающуюся красным бумагу.
— Что ты наделала? — прошептала она, не крича. Её глаза стали огромными.