— Ничего, — повторила Вероника, пытаясь пройти мимо. — Порезалась. Нечаянно.
Настя схватила её за здоровую руку. Сильно.
— Не ври мне. Не смей врать. Я видела его у подъезда. Я слышала, как ты ушла. Я тебя звала. Что он тебе сказал?
— Ничего такого, чего бы я не заслужила, — сорвалось у Вероники с губ, и в голосе прозвучала та самая, знакомая Насте, горькая интонация самоуничижения.
Подруга заставила её сесть на табурет в коридоре, развернула самодельную повязку. Увидев порез, она ахнула, но руки её были твёрдыми и точными.
— Держи, — приказала она, сунув Веронике чистую тряпку. — Сейчас.
Она вернулась через минуту с аптечкой, молча обработала рану, наложила пластырь. Движения были резкими, злыми.
— Дура, — сказала Настя сквозь зубы, не глядя ей в глаза. — Полная, безнадёжная дура. Из-за какого-то мудака...
— Не из-за него, — тихо возразила Вероника. — Из-за себя. Мне... нужно было что-то почувствовать. А я ничего не чувствую. Только пустоту. И стыд.
Настя наконец подняла на неё взгляд. В её глазах горел не просто испуг, а ярость. Холодная, чистая ярость.
— Слушай меня, — сказала она, и каждое слово било, как гвоздь. — Завтра же идёшь к психологу. Я найду, запишу, поведу за руку, если надо. Потому что это — это уже за гранью. Ты не «разбираешься с прошлым». Ты гробишь себя. И я не позволю. Поняла?
Вероника кивнула. Не потому что соглашалась, а потому что слишком устала сопротивляться.
— А теперь иди спать. И чтобы я больше не видела этого... этого идиотизма.
Настя встала, унося аптечку. На пороге обернулась.
— И выбрось это лезвие. Или я сама выброшу всё, что найду. Клянусь.
Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Вероника осталась сидеть в коридоре, глядя на белый пластырь на руке. Под ним пульсировала боль. Настоящая. Конкретная. Она её заслужила. Она встала, зашла в ванную, выкинула окровавленные тряпку и бумагу в мусор, промыла раковину. Потом взяла лезвие. Не стала заворачивать. Просто бросила. Сверху накидала смятых бумажек, чтобы не было видно. Посмотрев на себя в зеркало, произнесла:
— Жалкая, — в отражении на нее смотрели собственные глаза полные гнева. На секунду Веронике показалось будто в отражении не она, а чужая незнакомая девушка, которая смотрит с печалью. Как будто за её глазами смотрел кто-то другой, кто видел эту сцену уже тысячу раз. Вероника резко отшатнулась, ударившись спиной о холодную кафельную стену. Сердце застучало, заглушая пульсацию в ране.
— Я просто устала, — прошептала она, зажмурившись. Отражение в зеркале больше не менялось. Была только она — Вероника, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу и вискам, с огромными тёмными кругами под глазами. И этот взгляд, полный усталости, был её собственным. Она вытерла лицо краем халата, погасила свет в ванной и вышла в коридор. Тишина в квартире была густой, звенящей. Из-за двери Насти не доносилось ни звука. Либо она действительно уснула, либо лежала, уставившись в потолок, и кипела от злости. Оба варианта были одинаково тяжелы. Вероника медленно побрела в свою комнату. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая её от всего мира. Здесь тоже царил беспорядок: вещи, вываленные из шкафа, скомканный спортивный костюм в углу. У нее не было никаких сил сейчас заниматься уборкой. Плевать я хотела. Она скинула халат, упала на кровать, не раздеваясь, и натянула одеяло с ног до головы. Ткань пахла домом, стиральным порошком, нейтральной безопасностью. Она закрыла глаза, ожидая, что сейчас нахлынут образы: его лицо, его слова «мышка», его равнодушная спина. Но за сегодняшний вечер мозг, казалось, истощил весь свой запас боли. Внутри была только густая, чёрная вата усталости. За стеной хлопнула дверь — Настя вышла в туалет. Вероника замерла, прислушиваясь. Шаги были тяжёлыми, неспокойными. Потом звук смыва, щелчок выключателя. Подруга замерла перед её дверью. Вероника почувствовала, как всё внутри сжалось в ожидании стука, очередной порции гнева или, что ещё хуже, жалости. Но стука не последовало. Только долгий вздох, почти неслышный в тишине, и шаги, удаляющиеся в комнату подруги. Дверь закрылась. Окончательно. Последним чётким ощущением перед тем, как провалиться в беспросветный сон, был запах. Не её духов, не порошка. Слабый, едва уловимый запах старой пыли, пергамента и чего-то горького, вроде полыни. Запах, который шёл не из комнаты. Он исходил от неё самой, словно нашептывал.