— Георгий! — голос учителя, острый как прут, хлёстко вернул его в комнату. — Ты, кажется, витаешь где-то далеко от наших дигест. Повтори последний тезис о муниципальной повинности.
Мальчик вздрогнул. Его щёки запылали. Он опустил глаза на текст, где чёрным по белому было прописано, что «плебс обязан повиноваться, а благородный — управлять». Закон был ясен, как день. Но почему-то теперь эти слова резали слух. Они звучали глупо. Потому что он видел, как «плебс» в лице женщины-гончара управлял огнём, глиной, целым маленьким хозяйством. И управлял мастерски. А его собственное «благородное» предназначение в тот момент свелось к тому, чтобы молча следовать за наставником, не смея обернуться на упавшие кувшины.
— Хорошо, — произнес учитель. — Тогда давай немного передохнем. Можешь прогуляться. Ровно через половину часа я буду тебя ждать тут.
Полчаса свободы. Обычно он бы прошёлся по внутреннему дворику, потренировался с деревянным мечом или просто сидел на каменной скамье, глядя на облака. Но сегодня эти тридцать минут горели в его кармане, как украденная монета. В ушах всё ещё звенели слова: «плебс обязан повиноваться...» А перед глазами стояло её лицо. Он вдруг с ужасом понял, что запомнил в нём не обиду, а ясность. Ясность понимания, кто он и откуда пришёл. Этот взгляд был честнее всех трактатов мира. Ноги понесли его сами. Не во двор. К боковой калитке в садовой стене, которую сторож-старик всегда оставлял незапертой до полудня. Георгий оглянулся, сердце колотилось, будто он замышлял измену. В каком-то смысле так оно и было. Измену правилам своего мира. Через пять минут он уже был на узкой улочке, ведущей к кварталу гончаров. Запах менялся с каждым шагом: аромат лавра и кипарисов из их сада сменился запахом печного дыма, влажной земли и чего-то кисловатого — возможно, краски или закваски. Он шёл, сгорбившись, стараясь казаться меньше, незаметнее. Его хорошая туника вдруг казалась ему кричаще яркой меткой. Он не знал, что будет делать. Просто посмотреть? Извиниться? Но как извиняться за то, что является самой сутью его существования — за своё происхождение, за отца, за этот взгляд сквозь человека?
Мастерскую он узнал сразу — по высокой трубе и ряду готовых, красно-коричневых амфор, выставленных под навесом для просушки. У входа сидела та женщина, мать девочки. Она не лепила, а что-то зашивала, но взгляд её был прикован к чему-то внутри, в полутьме мастерской. Георгий замер за углом соседнего дома, не решаясь выйти. И тогда он увидел её. Ника сидела на низкой скамейке перед маленьким, игрушечным гончарным кругом. Не на том, большом, что стоял в центре — а на своём, детском. Её руки, по локоть в серой глине, уверенно обнимали бесформенный ком. Она что-то напевала себе под нос, ловко вращая круг ногой. Концентрация на её лице была абсолютной. Мир вокруг — шум улицы, голоса, даже присутствие матери — для неё перестал существовать. Были только она, глина и рождающаяся форма. Георгий застыл, заворожённый. Это было не ремесло. Это было волшебство. Такое же мощное и настоящее, как строки Гомера, которые он заучивал наизусть. В её движениях была та самая власть — власть творца. «Благородный — управлять», — ехидно прошептал в голове голос учителя. Она не управляла людьми. Она управляла самой материей. И в этот момент она казалась ему бесконечно более благородной, чем все динаты Константинополя, включая его собственного отца. Женщина подняла голову. Её взгляд, острый и усталый, метнулся через улицу и на секунду задержался на его силуэте в тени. Георгий отпрянул, прижавшись спиной к шершавой стене. Он ждал крика, гнева, вопроса. Но ничего не последовало. Только долгий, тяжелый вздох, который он скорее угадал, чем услышал.
Когда он снова рискнул выглянуть, никто уже не смотрел в его сторону. Она смотрела на дочь. И в её взгляде не было ни гнева, ни страха. Была печаль. Такая глубокая и спокойная, что стало страшнее, чем от любой брани. Она словно видела нить, уже протянутую между её дочерью и этим мальчиком из другого мира, и знала, что эта нить может только больно порваться или затянуться в петлю.